Когда он был порочным

«Выходи за меня замуж», он совершенно забыл о Джоне.
Не то чтобы воспоминание о Джоне изгладилось из его памяти. Нет, Джон был слишком близок, слишком дорог ему, им обоим. Но в какой-то момент, когда он был на пути в Шотландию, Майкл наконец позволил себе думать о браке. «Я могу жениться на ней. Я могу попросить ее. Я действительно могу это сделать».
И как только он сам себе дал разрешение на этот брак, ему перестало казаться, что он собирается похитить жену у покойного двоюродного брата.
Майкл ведь сам ни на что не напрашивался. Он не возводил глаза к небу и не просил себе графский титул. Он даже не мечтал обладать Франческой, смирясь с мыслью, что она никогда не станет его.
Но Джон умер. Он умер.
И никто в этом не был виноват.
Джон умер, и жизнь Майкла изменилась полностью, за исключением одного: он по-прежнему любил Франческу.
Боже, как же он любил ее!
Ничто не препятствовало их браку. Никакие законы, никакие обычаи, одна только его больная совесть, которая совершенно неожиданно вдруг умолкла.
И Майкл наконец позволил себе задуматься над тем единственным вопросом, который никогда прежде не смел себе задать.
Что подумал бы Джон об этом браке?
И он вдруг понял, что брат благословил бы этот брак. Джон был великодушным человеком, и он любил Франческу, и Майкла тоже. Он захотел бы, чтобы Франческу любили и почитали так, как любил и почитал ее Майкл.
И он захотел бы, чтобы Майкл был счастлив.
Майкл и не думал, что когда-нибудь сможет говорить о себе так.
Счастлив.
Только подумать!

Франческа была уверена, что Майкл постучит в ее дверь, но когда этот стук действительно раздался, она все же подскочила от неожиданности.
Еще больше поразило ее то, что за дверью оказался вовсе не Майкл, а горничная, которая принесла ей ужин.
Подозрительно прищурив глаза, Франческа выглянула в коридор, посмотрела направо, налево, ожидая увидеть Майкла, засевшего в каком-нибудь темном углу и готового броситься на нее.
Но его нигде не было.
— Его сиятельство подумал, что вы, верно, голодны, — сообщила горничная, ставя поднос на секретер.
Франческа быстро осмотрела поднос — не лежит ли между тарелок записка, цветок, что-нибудь, что пояснило бы намерения Майкла, но ничего не было.
Ничего не было и весь вечер, и утром тоже.
Ничего — только поднос с завтраком и почтительный поклон горничной с прежним сообщением:
— Его сиятельство подумал, что вы, верно, голодны.
Франческа попросила дать ей время подумать, и он не беспокоил ее.
Это было ужасно.
Нельзя не согласиться, что было бы еще хуже, если бы он пренебрег ее желаниями и не оставил бы ее в покое. Потому что совершенно очевидно, что она не могла рассчитывать на свое здравомыслие в присутствии этого человека. Не слишком-то она могла доверять и ему, с этими его томными взглядами и вопросами шепотом: «Ты поцелуешь меня, Франческа?», «Ты позволишь мне поцеловать тебя?».
И она не могла отказать ему, когда он стоял так близко и его глаза, эти удивительные, серебристые глаза обжигали ее взглядом.
Он гипнотизировал ее. Вот единственно возможное объяснение.
В это утро она оделась сама, выбрав практичное будничное платье, в котором удобно будет гулять. Ей не хотелось сидеть в своей комнате, но и бродить по покоям Килмартина, замирая на каждом углу из опасения, что сейчас появится Майкл, ей тоже не хотелось.
Конечно, и на прогулке она не была застрахована от встречи с ним, он найдет ее где угодно, если захочет, но ему хотя бы придется потрудиться.
Она съела свой завтрак, немало подивившись тому, что аппетита в подобных обстоятельствах отнюдь не утратила, и, опасливо окинув взглядом коридор, тихо выскользнула из своей комнаты, мечтая лишь об одном: как бы выбраться из дома незамеченной. Ну точно вор-домушник!
Вот ведь до чего довели, сварливо подумала она.
Но он не встретился ей ни в коридоре, ни на лестнице.
Не оказалось его также ни в одной из гостиных и залов, и к тому времени, когда она добралась наконец до парадной двери, на лице ее было довольно хмурое выражение.
Да где же он?
Ей вовсе не хотелось видеть его, разумеется, но было как-то унизительно так и не встретить его после всех тревог и предосторожностей.
Рука ее легла на ручку двери.
Ей следовало бы бежать, следовало бы спешить, дабы ускользнуть из дома, пока все тихо.
Но она медлила.
— Майкл? — даже не сказала, а произнесла она одними губами, что вообще не считается. Никак не могла она избавиться от чувства, что он был здесь и наблюдал за нею.
— Майкл? — на сей раз шепотом позвала она, оглядываясь вокруг.
Никого.
Она тряхнула