Когда он был порочным

положении они и оставались на протяжении нескольких минут, слишком долго, так что под конец молчание стало казаться ей невыносимым. Часы тихо тикали в углу, и перед ней была спина Майкла, и все, что она могла, — это думать и самой себе удивляться: зачем она пришла сюда?
Чего она хотела от него?
Интересно, было бы ей легче, если бы она знала это?
— Майкл! — Имя его сорвалось с ее губ прежде, чем она поняла, что собирается заговорить.
Он обернулся к ней. Он ничего не сказал, но посмотрел на нее.
— Я… — И зачем она окликнула его? Чего она хотела? — Я…
А он все не говорил ни слова. Просто стоял и ждал, пока она соберется с мыслями, что только все усложняло. А затем, к ее ужасу, все выплеснулось наружу.
— Я не знаю, что мне теперь делать, — говорила она, слыша, как дрожит ее голос. — И в моей душе такой гнев, и… — Она смолкла, нервно вздохнула, боясь заплакать.
Майкл, стоявший напротив нее, приоткрыл рот и все равно не вымолвил ни звука.
— Я не знаю, почему все так происходит, — простонала она. — Что я сделала? Что я такого сделала?
— Ничего, — уверил он ее.
— Его нет и никогда больше не будет, и мне так… так… — Она подняла глаза на Майкла, чувствуя, как гнев и горе искажают ее черты. — Это несправедливо. Несправедливо, что такое случилось со мной, а не с кем-нибудь другим, и несправедливо, что такое вообще должно случиться с кем-то, и несправедливо, что я потеряла… — Тут она задохнулась, и вздох превратился в рыдание, и она могла только плакать и плакать.
— Франческа, — сказал Майкл, опускаясь на колени у ее ног. — Мне так жалко тебя. Так жалко.
— Я знаю, — прорыдала она, — но от этого мне ни капельки не легче.
— Нет, конечно, — пробормотал он.
— И от этого все еще несправедливее.
— Верно, — согласился он.
— И от этого… от этого…
Он не стал пытаться закончить фразу за нее. А лучше бы закончил, часто думала она потом. Долгие годы она жалела, что он не сказал тогда что-нибудь, потому что, может, он сказал бы что-то не к месту, и она, может, и не приникла бы к нему и не позволила бы ему заключить себя в объятия.
Но, Боже всемогущий, как же ей не хватало объятий!
— Почему ты ушел? — плакала она. — Почему ты не смог помочь мне?
— Я хотел… ты не… — И в конце концов он просто сказал: — Я не знаю, что сказать.
Она требовала от него слишком многого. Она и сама это понимала, но ей было все равно. Очень уж ей было плохо в одиночестве.
Но как раз сейчас, пусть это и длилось лишь мгновение, она была не одна. Рядом был Майкл, и он обнимал ее, и первый раз за много недель она почувствовала, что ей тепло и не страшно. И просто плакала. Она плакала за все эти недели. Она плакала по Джону и по ребенку, который так и не родился.
Но в основном она плакала по себе.
— Майкл, — сказала она, когда оправилась настолько, что смогла заговорить. Голос ее все еще дрожал, но она сумела выговорить его имя, а значит, сумеет выговорить и остальное.
—Да?
— Нельзя, чтобы все шло так же и дальше.
Она почувствовала, как что-то изменилось в нем. Объятия его стали крепче, а может, слабее, — одним словом, не такими, как раньше.
— Что именно? — спросил он неуверенно. Голос его прозвучал хрипло.
Она чуть отодвинулась, чтобы видеть его лицо, и с облегчением почувствовала, что руки его выпустили ее, так что ей не пришлось высвобождаться.
— Вот это, — ответила она, хотя отлично знала, что он не понял. А если и понял, то будет и дальше притворяться, что не понимает. То, что ты упорно игнорируешь меня.
— Франческа, я…
— Этот ребенок должен был быть в некотором роде и твоим, — вырвалось у нее.
Он побледнел, смертельно побледнел. Так сильно, что она испугалась.
— Что ты хочешь этим сказать? — прошептал он.
— Ребенку был бы нужен отец, — пролепетала она, беспомощно пожимая плечами. — Я… ты… кто же еще, кроме тебя?
— У тебя есть братья, — с трудом выдавил он.
— Они не знали Джона. Не знали его так, как ты.
Он отодвинулся от нее, встал, а затем, как если бы этого было недостаточно, принялся пятиться от нее, и пятился сколько мог, пока не оказался у самого окна. Глаза его странно блестели, и на одно мгновение ей показалось, что выглядит он как затравленное животное, загнанное в угол и перепуганное, ожидающее, что вот сейчас ему нанесут смертельный удар.
— Почему ты говоришь мне это? — спросил он тихо и без всякого выражения.
— Не знаю, — ответила она и нервно сглотнула. Но на самом деле она знала. Она хотела, чтобы он горевал так же, как она. Чтобы ему было так же больно, как и ей. Желать этого было нечестно и не слишком-то хорошо, но она не в силах была подавить это желание.
— Франческа, — сказал он каким-то странным, глухим и резким голосом, какого