Когда он был порочным

что не делало ее менее разрушительной. Чувство, что она теперь доступна, чудовищное, мучительное сознание того, что Джона больше нет, действительно нет, и единственное, что останавливало Майкла от того, чтобы протянуть руку и коснуться ее, была его собственная совесть.
Это было почти забавно.
Почти.
А она была рядом, и все так же ни о чем не подозревала, и не имела ни малейшего понятия о том, что мужчина, стоявший рядом с ней, ни о чем так не мечтает, как о том, чтобы сорвать все шелка, облекающие ее тело, и уложить ее на пол возле огня, и раздвинуть ее бедра, и погрузиться в ее плоть, и…
Он разразился мрачным смехом. Да, похоже, четыре года нисколько не пригасили его столь неуместный пыл.
— Майкл?
Он оглянулся на нее.
— Что тебя рассмешило? Ну и вопрос!
— Ты не поймешь.
— А вдруг пойму!
— Нет, вряд ли.
— Ну Майкл! — продолжала настаивать она.
Он повернулся к ней и проговорил с подчеркнутой холодностью:
— Франческа, есть вещи, которые ты никогда не сможешь понять.
Губы ее приоткрылись, и вид у нее стал такой, будто ее ударили.
И он почувствовал себя просто кошмарно — как будто действительно ударил ее.
— Как ты можешь поступать так ужасно?! — прошептала она.
Он пожал плечами.
— Ты переменился, — сказала она.
Самое печальное заключалось как раз в том, что он не переменился. По крайней мере в важном, в том, что делало его жизнь трудновыносимой. Он вздохнул. Он ненавидел себя за то, что не в силах был вынести ее присутствие.
— Прости меня. — Он провел рукой по голове, взъерошив волосы. — Я устал, я замерз, и я настоящий осел.
Она усмехнулась на это, и на мгновение они словно перенеслись в прошлое.
— Да ничего, бывает, — сказала она ласково, коснувшись его рукава. — После такого длинного путешествия.
Он с шумом втянул в себя воздух. Она и раньше так делала — дружески касалась его рукава. Никогда на людях, разумеется, и очень редко, когда они оставались с ней наедине. При этом обыкновенно был где-то поблизости Джон; Джон всегда был где-то поблизости. И это прикосновение каждый раз — каждый раз — оказывалось для Майкла потрясением.
Но никогда таким сильным, как сейчас.
— Мне необходимо поскорее лечь спать, — промямлил он.
Вообще-то он прекрасно владел искусством скрывать, что ему неловко, но он не подготовился к встрече с ней в этот вечер, а кроме того, он действительно чертовски устал.
Она отпустила его рукав.
— Для тебя не приготовлено комнаты. Ложись в моей. А я посплю здесь.
— Нет, — ответил он, вложив в отказ больше чувства, чем намеревался. — Я лягу спать здесь или… черт! — буркнул он себе под нос, прошел в другой конец комнаты и дернул шнурок звонка. Ну какой, действительно, смысл быть графом Килмартином, если нельзя приказать приготовить себе спальню в любой час дня или ночи?
К тому же на звонок через несколько минут явится прислуга, и ему уже не придется оставаться наедине с Франческой.
Конечно, он оставался с ней наедине прежде, но все же никогда ночью, и никогда она при этом не была одета в ночную рубашку, и…
Он дернул шнур звонка снова.
— Майкл, — заметила Франческа почти весело, — все наверняка услышали твой звонок в первый раз.
— Ах, нуда, да. День выдался нелегкий, — сказал он. — В море штормило, и вообще.
— Ты должен как можно скорее рассказать мне все о твоих странствиях, — мягко сказала она.
Он оглянулся на нее. Поднял бровь:
— Ты могла бы узнать о них из моих писем.
Она поджала губы. Ему доводилось видеть это выражение на ее лице бессчетное количество раз. Она выбирала слова и решала, стоит ли пронзить его стрелой своего прославленного остроумия, или не стоит. И по-видимому, решила, что не стоит, так как сказала просто:
— Я довольно сильно сердилась на тебя за твой отъезд. Он только вздохнул. Вот в этом вся Франческа — взяла и предпочла неприкрашенную правду хлесткой насмешке.
— Извини, — сказал он, и сказал искренне, хотя, будь у него возможность вернуться назад, он не переменил бы ни один из своих поступков. Ему нужно было тогда уехать. Абсолютно необходимо. Возможно, это означало, что он вообще трус; возможно, ему просто недоставало мужества. Но он не был готов стать графом. Он был не Джон и никогда не мог стать Джоном. А именно этого, судя по всему, от него ждали.
Даже Франческа в свойственной ей нерешительной манере.
Он посмотрел на нее. Он был совершенно уверен, что она до сих пор не понимает, почему он тогда уехал. Может, сама-то она думала, что понимает, но как она могла понять это? Ведь она не знала, что он любит ее, и потому вообразить не могла, насколько сильно угнетает его чувство вины из-за того, что ему приходится вступать