Когда он был порочным

с ее губ — казалось, она даже и не дышала. Наконец она заговорила:
— Я не знаю, Франческа. Я, честное слово, не знаю. — И потом, так как требовалось разрядить обстановку, добавила: — Во всяком случае, уж чего-чего, а детей мне больше не требовалось!
Франческа не удержалась от улыбки. —А мне вот нужен ребенок, — сказала она тихо. — Очень нужен.
— Я так и думала, дорогая.
— А почему ты никогда меня об этом не спрашивала? Виолетта склонила голову набок.
— А почему ты никогда не спрашивала меня, отчего я не вышла замуж во второй раз?
Франческа почувствовала, что рот ее сам собой приоткрылся. Однако стоило ли так удивляться проницательности матери?
— Если бы на твоем месте была любая из твоих сестер, то, думаю, я заговорила бы на эту тему, — добавила Виолетта. — Но ты… — На губах Виолетты появилась ностальгическая улыбка. — Ты не такая. И всегда была не такой. Даже ребенком ты всегда держалась отдельно. И тебе необходима была эта дистанция.
Повинуясь порыву, Франческа протянула руку и сжала ладонь матери.
— Я тебя очень люблю, ты знаешь это? Виолетта улыбнулась:
— Посещали меня такие подозрения.
— Мама!
— Ну хорошо, конечно, я всегда знала, что любишь. И как тебе было не любить меня, когда я люблю тебя так сильно?
— Я не говорила тебе об этом, — сказала Франческа, ужасаясь этому своему упущению. — Последнее время по крайней мере не говорила.
— Ничего страшного. — Виолетта сжала руку дочери в ответ. — У тебя голова была занята другим.
Тут почему-то на Франческу напал приступ хихиканья.
— Мама, это очень слабо сказано! Виолетта только усмехнулась в ответ.
— Мама! — заговорила снова Франческа. — Можно, я задам тебе еще один вопрос?
— Ну конечно.
— Если я не найду человека — ну, не как Джон, конечно, но хотя бы в той же мере под пару себе… Так вот, если я не найду такого человека и выйду замуж за кого-то, кто мне симпатичен, но не более того, без любви… это будет дурно или нет?
Виолетта помолчала несколько мгновений.
— Боюсь, что только ты сама можешь дать ответ на этот вопрос, — сказала она наконец. — Никогда, конечно, я не скажу, что поступать так дурно. Добрая половина большого света и даже больше половины — вступает в брак именно так, и многие очень довольны потом своей жизнью. Но ты сама должна будешь решать, когда придет время. Все люди разные, Франческа. Полагаю, тебе это известно лучше, чем многим. И когда человек просит твоей руки, то решать следует, сообразуясь с достоинствами этого человека, а не исходя из каких-то сомнительных правил, которые тебе вздумалось устанавливать заблаговременно.
Мать была права, разумеется. Но Франческе так надоело, что в жизни все оказывается таким неопределенным, непонятным и запутанным, что ей очень хотелось услышать совсем другой ответ.
И все это не имело никакого отношения к вопросу, который давно уже мучил ее сердце. А вдруг она встретит кого-то, к кому испытает те же чувства, что и к Джону? Это казалось невероятным.
Но что, если это все-таки произойдет? Как же ей жить после этого?
Однако дурное расположение духа приносит странное удовлетворение, подумал Майкл, и решил отдаться этому настроению духа полностью.
Он пинал носком сапога камешки всю дорогу домой.
Огрызался на всякого, толкнувшего его на улице.
Он распахнул входную дверь своего дома с такой силой, что она грохнула о каменную стену… Вернее, грохнула бы, если б негодяй дворецкий не оказался на месте и предусмотрительно не распахнул ее перед хозяином прежде, чем пальцы Майкла коснулись ручки.
Но он успел подумать о том, как с грохотом распахнет дверь, что само по себе принесло некоторое удовлетворение.
А потом он побрел вверх по лестнице к себе — его до сих пор мучило ощущение, что не «к себе», а «к Джону», но с этим сейчас ничего нельзя было поделать — и стянул сапоги.
Вернее, попытался стянуть.
«Вот дьявольщина!»
— Риверс! — взревел он.
Его камердинер появился, вернее, словно по волшебству возник в дверях.
— Да, милорд?
— Не поможешь мне стянуть сапоги? — И Майкл отдался на милость камердинера, с неудовольствием думая, что похож сейчас на ребенка. Надо же, три года в армии, четыре в Индии, и он не может сам снять с себя сапоги! И тут ему вспомнилось, что он снимал сапоги без помощи Риверса перед самым своим отъездом в Индию.
Он посмотрел на свои сапоги. Сапоги были какие-то не такие. Какой-то другой покрой — должно быть, Риверс решил, что эта пара лучше подойдет к новому положению хозяина. Риверс вообще ревностно относился к своим обязанностям и, конечно, постарался, чтобы костюм Майкла соответствовал последней лондонской моде. И вероятно…
— Риверс, —