Когда он был порочным

выйти замуж? — спросила она глухим от волнения голосом. — Поэтому?
Он не знал, что ответить, и просто продолжал сердито смотреть на нее.
— Ты считаешь, что я тем предаю Джона, — продолжала она тоном обвинителя. — Ты считаешь, что мне следует провести остаток жизни, оплакивая смерть твоего двоюродного брата.
Майкл прикрыл глаза.
— Нет, Франческа, — сказал он устало. — Никогда ничего подобного…
Но она не слушала его.
— Ты думаешь, я перестала оплакивать его? — сердито воскликнула она. — Ты думаешь, я не вспоминаю о нем каждый божий день? Ты думаешь, это приятно — сознавать, что мой повторный брак будет пародией на то, что для меня свято?
Он посмотрел на нее. Она дышала тяжело, вся во власти гнева, и, вероятно, скорби тоже.
— То, что было у нас с Джоном, — продолжала она, теперь уже дрожа всем телом, — я и не надеюсь обрести, выйдя замуж за кого-нибудь из тех мужчин, что шлют мне цветы. Для меня сама мысль о повторном браке — это профанация, и себялюбивая профанация к тому же. Если бы мне не хотелось ребенка так… так чертовски сильно…
Она умолкла то ли от избытка чувств, то ли потрясенная тем, что с ее губ сорвалось самое настоящее проклятие. Она так и стояла, хлопая ресницами, приоткрытые губы ее дрожали, и вид у нее был такой, словно она может рассыпаться на кусочки от малейшего прикосновения.
Ему следовало проявить больше сочувствия. Следовало попытаться утешить ее. Он так бы и поступил, если бы только они сейчас находились в какой-нибудь другой комнате, а не в его спальне. А так он способен был только на одно: следить за тем, чтоб дыхание его не сделалось слишком тяжелым и частым.
И за собой следить.
Она снова взглянула на него. Глаза ее были огромными и сияли невыносимой синевой, даже при свете свечей.
— Ты не понимаешь, — сказала она, отворачиваясь. Подошла к длинному, низкому комоду, тяжело оперлась о него. Пальцы ее так и впились в дерево. — Ты просто не понимаешь, — прошептала она, все так же стоя к нему спиной.
И почему-то это оказалось последней каплей. Больше он выносить этого не мог. Нет, право же: она встала у него на пути, требуя ответов на вопросы, которых и понять-то не могла; она ввалилась в его спальню; довела его до последней крайности, а теперь собирается отмахнуться от него? Повернуться к нему спиной и отделаться замечанием, что он ничего не понимает?
— Чего именно я не понимаю? — спросил он и пошел к ней. Ноги его ступали тихо, но быстро, и он сам не заметил, как уже стоял за ее спиной, так близко к ней, что мог коснуться ее, мог схватить то, что схватить так долго желал и…
Она резко обернулась:
— Ты… — И она смолкла. И не издала более ни звука. Только смотрела ему прямо в глаза. — Майкл? — прошептала она наконец. И он не понял, что это было — вопрос или мольба?
Она стояла совершенно тихо, и слышен был только звук ее дыхания. И глаза ее были устремлены на его лицо.
По пальцам его побежали мурашки. Тело его горело. Она была совсем рядом. Никогда еще она не стояла так близко к нему. И если бы так стояла любая другая женщина, а не она, он бы голову дал на отсечение, что от него ждут поцелуя.
Губы ее были приоткрыты, глаза смотрели невидяще. И лицо ее понемногу запрокидывалось, как если бы она ждала поцелуя, и желала поцелуя, и удивлялась, отчего он еще не склонился к ней и не решил ее судьбу.
Он что-то сказал. Возможно, он произнес ее имя. Грудь ему теснило, сердце так и бухало внутри, и невозможное вдруг стало неизбежным, и он понял, что на сей раз его уже ничто не остановит. На сей раз это был не вопрос самообладания, или самопожертвования, или чувства вины.
На сей раз пришло его время.
И он поцелует ее.

Когда она думала об этом происшествии позднее, то находила единственное оправдание своему поведению: она не подозревала, что он стоит прямо за ее спиной. Ковер в спальне был мягкий и толстый, и она не слышала его шагов из-за того, что кровь так и гудела в ушах. Она не знала всего этого, никак не могла знать, потому что разве иначе она развернулась бы так круто, намереваясь, собственно говоря, сказать ему какую-то резкость? Она собиралась сказать ему что-то ужасное и очень обидное, чтобы он осознал свою вину и всю безобразность своего поведения. Но когда она повернулась…
Оказалось, что он совсем рядом. Их разделяло едва ли несколько дюймов. Сколько лет прошло с тех пор, как мужчина стоял так близко к ней, и уж Майкл-то не стоял так никогда в жизни!
Она не могла говорить, она не могла думать, вообще ничего не могла делать — только стояла, и дышала, и смотрела в его лицо, понимая с невыносимой ясностью, что ей хочется, чтобы он поцеловал ее.
Чтобы Майкл поцеловал ее.
Боже правый, она хотела Майкла!
Ее