Шесть лет в тишине и покое женского монастыря — и возвращение домой, в безумную круговерть столичной жизни!Туда, где для когда-то блестящей телесценаристки открываются весьма своеобразные «новые перспективы» торговки-челночницы!Туда, где единственный друг и единственный мужчина, еще не забывший, что значит «любить и защищать женщину», — бывший ученый, ныне «с низов» проходящий путь к богатству и положению «крутого нового русского»! Это — наша Москва.Как же непросто здесь выжить!Как же трудно здесь стать счастливой!
Авторы: Лунина Татьяна
Ровно в шесть у розового двухэтажного здания на авеню де л’Опера припарковалась машина. За рулем серебристого «Рено» сидела женщина. Стильные очки с дымчатыми стеклами прятали глаза, красивое лицо не выражало никаких эмоций. В ту же минуту к дверце услужливо приткнулся щуплый брюнет лет двадцати трех, в темном костюме, светлой рубашке, при галстуке.
— Добрый вечер, мадам Васса! — Голубые глаза с обожанием уставились на недосягаемого водителя. Казалось, молодой человек вот-вот начнет таять от умиления и тонкой струйкой втекаться в салон.
— Здравствуйте, Пьер! А где же господин Глебов?
— Он немного задерживается. Вас не затруднит подождать еще пару минут?
— Хорошо!
Молодой человек потоптался, желая что-то добавить, открыл рот, но промолчал, вздохнул, нехотя отклеился от машины и поплелся к мраморным ступенькам, с которых только что так резво спрыгивал. Поникшая темно-синяя фигура явно ждала оклика и тянула время, бредя к двери в новеньких ботинках, точно в ржавых кандалах на каторгу. Дело в том, что Пьер Аржан страдал. Бакалавр Сорбонны, читавший в подлиннике Толстого, грезил о России, был помешан на «Анне Карениной» и втайне мечтал о роковой любви. Столкнувшись однажды с женой шефа в офисе, пылкий славист тут же узрел в мадам де Гордэ черты любимой героини, от чего сразу потерял голову. А после обмена парой невинных фраз и вовсе слетел с катушек. Молодая фантазия скоренько соорудила любовный треугольник. На почетной вершине громоздилась печальная русская мадам, готовая скакнуть от холодного мужа в жаркие объятия прожектера, притулившегося в одном из углов. То, что потенциальный любовник — парижанин с минусовой разницей лет в двадцать, дела не меняло. Новый вариант взращивался на французской почве, а значит, имел право на некоторую самобытность. Но время шло, а скачка все не было, и фантазер впал в уныние, страдая от невозможности объясниться. Тут «почетная вершина» невесело хмыкнула и усмехнулась, вдруг ощутив себя старой, циничной теткой, у которой давно вытравлены все желания. И легче слепому прозреть, чем этой влюбленности достучаться до ответных эмоций. Как говорится, там не загорится, где огня нет.
— Добрый вечер!
Она от неожиданности вздрогнула.
— Простите, я вас, кажется, напугал? — На месте Пьера, приветливо улыбаясь, стоял русский профессор.
«Свято место пусто не бывает!» — ни к селу ни к городу промелькнула идиотская мысль.
— Извините, если помешал, но мне сказали, что вы ждете именно меня. — На Вассу весело уставилась пара глаз за стеклами очков.
— И не ошиблись, — буркнула она, — садитесь в машину.
Глебов послушно открыл дверцу и устроился рядом, не забыв пристегнуться ремнем безопасности.
— Простите, что оказался на вашей шее второй вечер подряд. Сегодня обещаю обокрасть не больше, чем на полчаса. — Но улыбка во весь рот нахально противоречила словам, откровенно радуясь краденому времени.
— Перестаньте извиняться! — пресек пассажира строгий водитель, заводя машину. — Мы русские люди, нам манерничать не к лицу. К тому же вы — гость и наша надежда, а это стоит дороже получаса. — Серьезный тон прогнал улыбку, настроив с ходу на деловой лад.
— Вы правы, — мирно согласился гость и уткнулся носом в свои бумаги.
Ну что за человек! Ведь первый раз в Париже — смотри вокруг, наслаждайся, впитывай, запоминай. Дачник в подмосковной электричке — и тот больше по сторонам глазеет, одуванчиками умиляется. А этот и Эйфелеву башню не заметит!
— Вы родились в Париже? — не выдержала она.
— Простите? — Глебов не отрывался от листов, делая какие-то пометки.
— Я спрашиваю, вы здесь с пеленок? — сдержанно спросила Васса. — Знаете все улицы и переулки, вам с детства осточертел Лувр, куда вас таскала просвещаться заботливая мама, обнюхали еще мальчишкой каждый уголок Эйфелевой башни, а Елисейские Поля давно приелись?
Он отложил, наконец, папку с бумагами и внимательно посмотрел на задетую парижанку.
— Мой отец ушел на фронт сразу после свадьбы. Гуляли всем бараком, и всей гурьбой провожали его потом утром на сборочный пункт. — Серые глаза спокойно глядели поверх модных очков, сдвинутых на нос. — Вернулся без ноги и правой руки до локтя. Всю войну прошел без единой царапины. А десятого мая в Праге разорвался снаряд, и отец чудом остался жив. Для матери это стало счастьем, для отца — трагедией. Он не сумел пережить, что молодой, без хворей мужик сидит на шее жены, которая с утра до ночи вкалывает как проклятая на рыбокомбинате. Отец умер, когда мне исполнилось два года. Матери в то время было не до музеев. Я рос в девятиметровой комнате, и моим воспитанием занималась соседка, бабка Дуся. Она рассказывала много
