Шесть лет в тишине и покое женского монастыря — и возвращение домой, в безумную круговерть столичной жизни!Туда, где для когда-то блестящей телесценаристки открываются весьма своеобразные «новые перспективы» торговки-челночницы!Туда, где единственный друг и единственный мужчина, еще не забывший, что значит «любить и защищать женщину», — бывший ученый, ныне «с низов» проходящий путь к богатству и положению «крутого нового русского»! Это — наша Москва.Как же непросто здесь выжить!Как же трудно здесь стать счастливой!
Авторы: Лунина Татьяна
— Да! — гаркнул «боец». — Кыдай гроши на дорогу та вбырайся к бису! Тачку — суда!
Ангелина посмотрела в окно. Легковушка остановилась рядом, плотно прижавшись к «рафику». Заметил ее и старший носовец.
— Упэрэд подай! — скомандовал он в телефон.
Машина послушно продвинулась на пару метров и застыла напротив водительской дверцы. За рулем сидел шофер в черной кожаной куртке, в салоне было пусто. «Как же спецназовцы проведут захват? — подумала актриса. — Одним водителем?» — Мать твою! — выругался по-русски Гузка. Потом наклонился к сообщнику и зашептал что-то на ухо, не отводя пистолет от спины водителя киносъемочной группы. В другой руке он по-прежнему держал телефон. Сопляк с готовностью кивнул и навел оружие на Ангелину.
— Выходь! — строго приказал.
— Что? — она. Фарс угрожающе менял жанр, готовый перейти в трагедию.
— Выходь! — повторил он и прицелился в грудь. — Давай, двыгай до мэнэ!
С переднего места вскочил директор группы Эдик.
— Ты что же…
Фразу оборвал выстрел. Кривогоров рухнул на пол.
— Ну, хто ще храбрость покажить? — процедил гнилозубый.
Люди в ужасе застыли, не в силах верить происходящему. С пола донесся слабый стон.
— Давай! — Пистолет застыл в двух метрах от женской груди.
«Это — просто репетиция, — внушала себе Ангелина, перешагивая через ноги оцепенелого Самохина, — мы снимаем боевик. Вот предлагаемые обстоятельства, надо в них поверить. Потом съемка закончится, Андрей Саныч скажет „всем спасибо!“, мы разойдемся. Уедем домой, в Москву. И я заварю зеленый жасминовый чай. Как моя героиня. Она тоже попадала в дурацкие переделки. Выбиралась. Потому что не впадала в истерику, с огнем не играла и воде не верила. А веревочке сколько ни виться — конец будет. Пэта проклятая съемка тоже когда-нибудь закончится». Но лихорадочные, бессвязные мысли путались и верить в предлагаемые обстоятельства не хотели. Перешагивая через лежащего Эдика, актриса чуть не упала, скользнув подошвой по мокрому красному пятну. К горлу неожиданно подступила тошнота.
— Гарна жижа! — одобрил «боец Гузка», приставив пистолет к виску. — Слухай суды: пидэшь с нами до машины. Тыхонько та й послушно. Будешь умной — останешься живой, — вдруг перешел носовец на чистый русский. — Покривляешься еще в своих картинках. А нет — отправишься за ним, — указал глазами на бедного Кривогорова. — Сядешь с нами в машину, проедешь пару километров и отвалишь. Прелести твои никого не волнуют, актерки нам не нужны. Мы с такими баксами киношные объедки подбирать не собираемся. Усекла?
