Поставив последнюю точку во «Властелине Колец», профессор Толкиен закрыл дверь в созданный им мир эльфов и гномов, орков и гоблинов, хоббитов и людей и выбросил магический ключ. Лишь одному писателю — Нику Перумову — удалось нащупать путеводную нить в таинственный и хрупкий мир Средиземья.
Авторы: Ник Перумов
бой. Там много достойных людей! И даже среди дунландцев, вроде бы забывших свои давнишние распри с Роханом, я встречал людей, презирающих тех, кто принял жизнь из рук победителей, кто запросил пощады в битве у стен Хорнбурга, а заодно — и их потомков.
— Что ты говоришь?! Они же несли смерть и разрушение, гибель свободе Запада, убивали невинных, беззащитных, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков!
Теофраст откинулся на спинку стула, в голосе слышалось удивление.
— Прости, почтенный учитель, но теперь мне просто смешны твои слова. Война жестока — эта истина стара, как мир, Кому же, как не тебе, знаменитейшему хронисту Средиземья, знать, что в глубину веков уходят кровавые счёты между народами. Не нами началось — не нами кончится.
Голос русобородого стал холоднее и жёстче.
— Но они изначально боролись за неправое дело. Хотели покончить с самым светлым, что есть в Средиземье, с его великим чудом — Перворожденными Эльфами, никогда не причинявшими людям зла!
— Эльфы? Это живое поющее бессмертие? Они чужды нам по самой сути. Да, они Перворожденные, но кто дал им право распоряжаться нашими судьбами, судьбами целых народов?! Они бросали нам крохи своего великого знания, как мы бросаем собаке кость во время богатого пира!
Голос русобородого наполнила долго сдерживаемая злость, он почти срывался в крик.
— Одумайся, они же столько раз бились рука об руку с людьми, спасая Средиземье от владычества Врага! Вспомни мои рассказы о Предначальной Эпохе!
— Но даже тогда исход войны решили именно люди. Эта борьба была прежде всего борьбою людей, и ты сам сказал мне, что на Пелленорских Полях люди бились с людьми.
— Но ведь бороться против эльфов — это лишать нас уходящего с ними великого знания!
Теофраст был поражён, ошарашен и лишь слабо сопротивлялся. Голос же русобородого наполняла теперь железная, неколебимая уверенность и столь же неколебимая воля. Он ответил, медленно роняя слова:
— Рано или поздно люди возьмут всё это знание сами, своим трудом. Нам не нужны подачки!
— Твоё сердце ожесточено, — печально вздохнул Теофраст.
— Быть может, — остывая и приглушая голос, ответил русобородый. — Но ожесточилось оно, глядя на задыхающийся от подаренной нам эльфами сытости мир Средиземья!
— Я не могу согласиться с тобой… Как же тогда быть с другими народами, населяющими наш мир? Как быть с этими добродушными гномами? Посмотри, эта великолепная решётка возле камина — их работа! А что до бороды Дьюрина, которой они её украсили, то ведь каждый народ имеет право на собственные легенды и предания.
Голос русобородого потеплел.
— Ты прав, народ они неплохой, особенно если сменят кирку на боевой топор!
При этих словах Торин встрепенулся и шепнул на ухо Фолко:
— Он хорошо говорит о гномах! Он понимает нас! Редкий случай!
Тем временем русобородый продолжал:
— Однако кормим их всё-таки мы! В голодный год мешок золота дешевле мешка пшеницы, и я что-то не слыхал, чтобы в подземельях научились выращивать хлеб! Гномы могут жить только вместе с нами, людьми, и от нас теперь зависит, как повернётся их судьба.
Скрипнула входная дверь, и в зал вошли двое воинов городской стражи в своих обычных бело-синих плащах. Они были в шлемах и с мечами и, казалось, кого-то искали, разглядывая сидевших в зале гостей. Внезапно один из них толкнул товарища локтем, указывая подбородком на столик, за которым сидели Теофраст и русобородый. Теофраст принялся было что-то горячо втолковывать откинувшемуся на спинку стула собеседнику, когда воины довольно бесцеремонно вмешались в их беседу. Один из них встал за спиною Теофраста, другой подошел к русобородому справа.
— Почтенные, мы вынуждены на время задержать столь плавное течение вашей беседы, — начал стоявший рядом с русобородым воин. — Мы должны задать одному из вас кое-какие вопросы. Послушай, странник, не твоя ли это лошадь стоит у коновязи, серая в яблоках, под коричневым седлом с красною лукою?
— Ясное дело, что моя, раз я на ней приехал, — спокойно ответил русобородый, не двигаясь.
— Тогда почему… — начал было стражник. Внезапно русобородый сделал одно молниеносное движение, отбрасывая назад стул. Над уставленным яствами столом блеснул закованный в латную рукавицу кулак, и незадачливый воин с тяжёлым стуком повалился на пол. Прежде чем кто-либо успел что-нибудь понять, и второй стражник, опрокинувший стол и рванувшийся к русобородому, внезапно зашатался, схватился за голову, застонал и медленно осел на пол — какой-то человек, дремавший до этого на лавке, метко угодил ему в лицо тяжёлым горшком, стоявшим около него. Кинувший метнулся к двери, его плащ распахнулся
