Колдун 2

а с другой стороны машины показалась его драгоценная Люсенька.
Я внутренне просто взвыл. Внешне ничем свои эмоции не проявил, но…взвыл. Впрочем, возможно что я внутренне взвыл очень уж громко, и отголоски моего воя все-таки достигли Колькиных ушей:
— Васек, привет! Слышь, Васек…прости! Не хотел тебя напрягать! Люська взяла в оборот — вези, да вези! Проси его! Вот — пришлось привезти! Ты это…Вась…извини! Вот — все вопросы к нет… Я ни причем!
И Колька, который может кулаком забить десятисантиметровый гвоздь в доску-сороковку, позорно ретировался, оставив меня на милость победителю, или вернее — победительнице.
Вот сто раз замечал — сильные, жесткие, грубые мужики влюбившись по уши нередко делаются мягкими, как масло, растекаясь под каблучком предмета своего обожания. Колька Сидоров в этом отношении совсем даже не исключение, и ничего особого я тут не увидел. И прекрасно знаю, откуда растут ноги у ситуации: Машка Бровина, возбужденная моим вчерашним провидческим выступлением, тут же все разболтала своей подружке, ну а подружка уже приняла к сведению, наехала на мужа и тот под давлением превосходящих сил противника сдался, поднял руки и начал кричать: «Я есть не стрелять! Гитлер капут!». А я вот теперь должен отдуваться.
— Вася, здравствуй! — мордашка Люськи и правда была очень даже миленькой, эдакий кукленок а-ля Барби. Ей бы попу поменьше, да талию поуже — и совсем была бы хороша. Впрочем — это только на мой вкус, Кольке она и такой нравится, а я на Люську не претендую. Даже мысленно. Колька если и не входит в число моих приятелей, то хороших знакомых — точно, а у меня есть незыблемое правило: «Жены друзей — табу!». Я считаю, что отбить жену у товарища есть подлость и гадость, и за такое нужно будет гореть в самом адском аду. И не надо мне втирать про любовь-морковь и всякое такое. И предательство можно объяснить, только подлежит ли оно прощению?
Ну да, вот такой я сложный, неоднозначный и вообще — не от мира сего. Есть у меня определенные принципы, и поступаться ими я не собираюсь. Ну…если только не приспичит, конечно. Я же всего лишь человек…
— Привет, Люсь…что хотела?
— Вась…поговорить бы…ты не против? — кукольное личико скривилось в страдальческой гримаске, а я обреченно и тяжело вздохнул:
— Давно ждете?
— Как Колька сменился, домой пришел, так и поехали. Вась…это…мне Маша рассказала, ты ее не ругай, ладно? А билеты в Адлер она сдала! Ты что-то увидел, да? Что-то плохое? А можешь для меня посмотреть? Для нас? И ребеночка бы, Вась!
— Люсь! — я еле сдерживался, чтобы не выругаться — Я же Кольке все сказал! Ну наговорил я сдуру, сам не знаю чего — так и что теперь? Ну что вы ко мне пристали-то?! Я вам что, бабка Ванга?!
Люськины глаза заполнились слезами, и вдруг она сделала шаг ко мне и упала на колени:
— Васенька, пожалуйста! Васенька, помоги! Мы заплатим! Мы все сбережения отдадим! У меня триста тысяч есть! Я еще у мамки займу…сколько даст! Я все отдам! Ребеночка только! Васенька…Вася!
— Да бляха-муха! — попытался отскочить, но Люська вцепилась в мои ноги как клещ, и я едва не упал, чудом удержался на ногах. Тогда уже я вцепился в Люськины предплечья, попытался оторвать ее от себя, и тут…меня накрыло. Я увидел! Я на самом деле увидел!
Церковь…купель…здоровенный розовый младенец, очень похожий на Кольку растопырился, упираясь ногами в стенки купели и орал таким басом, что колыхался огонь на зажженных свечах. Колька — красный, как рак, выглядящий в новом старомодном костюме как корова под седлом — поодаль, рядом с Люськой, комкающей белый платок. Они смотрят на младенца и я знаю — это их сын. И родится он в марте следующего года! А крестить его будут через год, летом!
— Сын у тебя будет. В марте! — услышал я свой безжизненный голос, принадлежащий будто другому человеку — Андреем его назовешь, как своего отца. Окрестишь через год. Больше никуда не ходи. Ни к врачам, ни к знахаркам — иначе порчу подцепишь. Порча на тебе была — цыганка наложила, когда ты в Тверь ездила. У вокзала — ты денег не дала, она тебя прокляла. Но теперь все чисто.
Я вздохнул, помотал головой, отгоняя одурь, посмотрел на коленопреклоненную Люську. Та смотрела на меня с таким обожанием, таким восторгом — ну черт возьми, так нельзя смотреть на людей! Нельзя! Иначе эти самые люди возгордятся, возомнят о себе невесть что!
— Люся… — устало начал я, но Люська меня перебила:
— Вась, я потом денег завезу, ладно? Как только рожу? Хорошо?
Вот ведь деревенская практичность! Обожание обожанием, а деньги после предоставления услуг! Мало ли…а вдруг обманет? Нет, ну так-то я ее понимаю, но все-таки забавно.
— Не надо никаких денег — отмахнулся я — Одно только скажу: не болтай!