Приемная дочь знатного вельможи, князя и генерала, выросшая в роскошном имении, затерянном в диких российских лесах, девушка, чье происхождение окутано тайной, неожиданно становится самой настоящей колдуньей, получив этот дар от местного волшебника, всю жизнь прожившего под маской обычного крестьянина.
Авторы: Бушков Александр
выпалить мучивший его вопрос. Дабы не томить его, Ольга сразу вынула маленький конверт (надушенный, разумеется, запечатанный красной сургучной печатью, маленькой и изящной) и, подмигнув, вручила Алексею Сергеевичу.
– Судя по тому, с каким лицом особа письмо мне передавала, дела ваши идут более чем успешно…
Выхватив у нее конверт, Алексей Сергеевич с треском его распечатал, так что крошки сургуча разлетелись во все стороны, потом, не обращая уже внимания на корнета, отвернулся к окну и стал читать. Ольга деликатности ради отвела глаза, что было, конечно же, смешно, поскольку кто-кто, а уж она прекрасно знала, что недавно написала…
В приоткрывшуюся дверь осторожно просунулся Семен и унылым шепотом сообщил:
– Господин ротмистр Топорков изволят ломиться…
– Пусть подождет немного! – распорядился хозяин, не отрываясь от письма. – На пороге лежи, только задержи на пару минут!
Ольга не сомневалась, что письмо он перечитывает раз в третий – как-никак там было всего семь строчек, не более того. Выждав удобный момент, поинтересовалась:
– Ну как, прав я был насчет хороших новостей? У вас, друг мой, лицо стало совершенно дурацкое, а это неспроста, по своему опыту знаю…
Вместо ответа Алексей Сергеевич, оглушительно топоча домашними туфлями, исполнил вокруг стола несколько антраша мазурки, потом рухнул в кресло со столь блаженно-идиотским лицом, что Ольга фыркнула в кулак.
И спросила громко:
– Неужели – свидание?
– Именно, – ответил поэт, с блаженной улыбкой таращась в потолок. – Нынче же вечером… Корнет, вы и не представляете, как я вам благодарен! У вас легкая рука…
– Ну при чем тут я? – скромно сказала Ольга. – Коли вы ей нравитесь…
Судя по виду Алексея Сергеевича, он готов был совершить еще немало свойственных влюбленному глупостей в хорошем стиле этого столетия, как-то: покрыть письмо страстными лобзаньями, произнести вдохновенный монолог о своих чувствах, броситься корнету на шею со словами искренней благодарности. Таков уж был стиль эпохи, и Ольга приготовилась к неизбежному.
Однако ее избавило от излишне романтической сцены новое появление Семена, который на сей раз не голову в приотворенную дверь просовывал, а вошел, пусть и с некоторой опаской, помялся и изрек:
– Там двое офицеров к вашей милости…
– Я же сказал: задержи Топоркова!
– Так я не про Василь Денисыча… Другие два офицера, незнакомые, требуют вашу милость немедленно, по неотложному делу, суровые оба, и вид такой, словно драться готовы…
– Ладно, проси, дурак… – недовольно сказал хозяин.
Послышалось звяканье шпор, и вошли два офицера, четко печатая шаг, словно на плацу. Один, к некоторому Ольгиному изумлению, оказался тем самым кавалергардом, что вчера на вечеринке у камергера громче всех кричал о свержении тирана. Второго, ничем не примечательного поручика конногвардейцев, она видела впервые в жизни.
Вид у них и впрямь был суровый, хмурый, неприветливый, и держались оба до неприличия чопорно, настолько, что даже смотрели исключительно перед собой, как куклы, избегая лишний раз бросить взгляд по сторонам.
Они церемонным шагом прошли в кабинет и остановились посредине комнаты с видом людей, которые умрут, но больше и шагу не сделают.
– Чем обязан, господа? – спросил Алексей Сергеевич сухо – он, без сомнения, тоже отметил странности в поведении незваных гостей.
Кавалергард отчеканил:
– Милостивый государь! Я явился вам сообщить, что небезызвестный вам поручик Крюков считает себя несказанно оскорбленным вашей недавней эпиграммой, начинающейся со строк: «А ты, суровых правил турок…» Поскольку вы, вне всякого сомнения, ставили целью нанести поручику умышленное оскорбление, он поручил нам передать вам вызов…
– Что за вздор? – пожал плечами Алексей Сергеевич.
Конногвардеец ледяным тоном ответил:
– Возможно, для вас, милостивый государь, это и вздор, но поручик Крюков воспринимает ваши… гм… вирши как оскорбление. Угодно вам принять картель?
– Что за глупости? – повторил поэт. – Эпиграмма эта была написана на поручика Свистунова, из чего не делалось никакого секрета, – она была мною прочитана в его присутствии с объявлением всему обществу, кого это касается… К слову, поручик Свистунов особенного неудовольствия не проявил, не говоря уж о картелях. Так что это явное недоразумение…
– Милостивый государь! – отрезал кавалергард. – Для дворянина подобные увертки, право же, неуместны! Я вам говорю чистейшим французским языком: поручик Крюков считает себя оскорбленным
