Коллекция страха

Томми. Это чертовски погано. И ты хочешь такого же для Кэти?
— Боже, нет. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя одинокой и забытой. Я не хочу, чтобы она думала, что ее никто не любил.
— Тогда дай мне то, что мне нужно, — точнее, дай мне то, что нужно сюда положить.
— Я не понимаю. Простите, но я правда не понимаю.
Он смотрел мне в глаза и не моргал.
— Если бы ты мог, ты бы умер, чтобы вернуть ее? Любишь ли ты ее настолько, чтоб это сделать? Готов ли ты отдать свою жизнь, чтобы вернуть ее обратно в этот мир?
— Я не хочу умирать ! Пожалуйста!
— Большинство людей не хочет умирать, Томми. Я и не прошу тебя умереть. Я спрашиваю о другом. Если бы ты мог вернуть ее, отдав свою жизнь, ты это сделал бы?
— Я…
Он поднял палец, чтобы я замолчал.
— Прежде чем ты ответишь, ты должен кое-что узнать. Если ты скажешь «да», если ты отдашь мне это желание предложить свою жизнь в обмен на то, что Кэти вернется в мир, ты больше никогда не сможешь заключить такую сделку. Хочешь — верь, хочешь — нет, Томми, но шанс заключить такую сделку дается только один раз, и только раз это можно сделать, не убив себя. Если ты согласишься и отдашь мне то, что нужно, чтобы собрать Кэти, ты больше никогда не сможешь такого проделать. Через десять, двадцать, тридцать лет у тебя может появиться жена и свои собственные дети, они могут заболеть, могут оказаться на пороге смерти, а ты не сможешь использовать свою волшебную карту. Я прошу тебя не о мелочи.
— Так вот почему столько людей вам отказывали и оставляли в вашем мешке разбитых детей?
Он кивнул.
Я посмотрел на синеватый силуэт тела Кэти.
— А могу я задать вопрос, прежде чем вам отвечу?
— Конечно.
— Почему такое вообще происходит? То есть почему дети, как вы сказали, умирают от рака, или от жестокости, или от голода? Почему кому-то должно быть так больно, плохо и одиноко?
— Посмотри на меня, Томас Франклин Айрленд.
Я посмотрел.
— Я скажу тебе то, чего за многие тысячи лет моей работы слышали не больше четырех человек. Слушай внимательно. Для всего этого есть причина. Все мы движемся к чему-то настолько… невероятному, прекрасному, чудесному, что, когда оно наконец произойдет, все смогут оглянуться на дикость, голод, болезни, страдания, одиночество, страх и бедность и сказать: оно того стоило. Чтобы прийти к этому, получить эту чудесную штуку… все страдания и боль всех живых существ с начала времен того стоили. Я не могу сказать тебе, что это будет, Томми, потому что я не знаю. Мне не сообщали подробностей, я просто уборщик.
Я вытер глаза и втянул сопли.
— Она правда была чудесной девчонкой.
— Да, да, она была.
Я поднялся.
— Да.
На миг мне показалось, что он не понял.
— Ты хочешь сказать…
— Да. Я отдал бы жизнь за то, чтобы ее вернуть.
Он протянул мне мешок.
— Тогда, пожалуйста, брось это внутрь.
Я посмотрел вниз и увидел, что у меня в руках лежит что-то вроде сине-серебряного листа. Я осторожно вытянул руки над мешком и развел ладони. Лист полетел вниз, и его словно подхватил невидимый ветер, его мотало вперед-назад, вперед-назад, и я почувствовал — хотя в то время у меня не хватило бы словарного запаса, чтобы это определить, — как печаль уходит из моих глаз.
— Я буду ее помнить, — сказал я. — И постараюсь, чтобы ее помнили и другие.
— Я знаю, — сказал человек, потянув мешок за завязки. — Кэти уже не будет забыта внутри с остальными. Ты сделал это. Ты сделал отличную вещь, Томми. Плохо, что ты никому не сможешь об этом рассказать.
— Почему?
Он улыбнулся в последний раз.
— А как ты думаешь, тебе поверят ?
Я пожал плечами.
— Наверное, нет.
— Ты еще такой ребенок, Томми. Возможно, мы когда-нибудь снова встретимся.
— Было бы неплохо.
Он кивнул в сторону моего дома.
— Примерно через пять минут твой папа встанет в туалет, а потом заглянет в твою комнату. Тебе лучше к тому времени оказаться в постели.
Я посмотрел на дом, а потом повернулся обратно:
— Я буду очень тихо идти. И уходил я тоже тихо. Мама легко просыпается…
Но его уже не было.

Моя мать умерла от эмфиземы. И я никак не мог ее спасти.
Отец умер от рака. И я никак не мог его спасти.
Они оба страдали, ужасно и долго.
Я женился. У нас родилась маленькая дочь. Ей было шесть дней, когда она покинула наш мир, не дождавшись даже собственного имени. Я никак не мог ее спасти, мне нечего было предложить в обмен на ее жизнь.
Через пять месяцев после этого моя жена покончила с собой. Я чувствовал, что к этому идет, но ничего не мог