Коллекция страха

чувствовал, как по лбу и вискам стекают струйки пота.
— Бога ради? — повторил Ящер. — Именно ради него мы это делаем. Во имя Господа и ради него.
Быстрым четким движением он провел скальпелем по животу пленника от основания ребер до пупка. Пленник завопил, другие звуки были ему уже недоступны. Аудитория одобрительно закивала и зааплодировала.
— Видите ли, мис-с-стер Купер, мы дадим вам попробовать вос-с-скрешение, — прошипел урод, готовясь ввести в рану щипцы.
Алистер С. Купер бился в путах, но веревки были затянуты слишком туго и он ничего не мог сделать. Прежде всего он был и оставался практиком и знал, что его тело почти достигло своего предела. Когда холодный металл в руках палача коснулся его груди, Купер понял, что смертная оболочка скоро перестанет служить ему, опустеет и станет просто раковиной, обреченной на разложение. Вымотанный, опустошенный, он закрыл глаза и взмолился о быстрой смерти и спасении своей души.

Мир становился все более странным.
Даже отель казался другим, словно мебель в его отсутствие понемногу двигали, стойка в приемной вдруг оказалась на фут дальше, свет был либо слишком тусклым, либо болезненно ярким. Все изменилось.
Да и как могло быть иначе теперь, когда ее не стало? Он никогда раньше не останавливался здесь один. Она всегда была рядом, стояла по левую руку, пока он договаривался о номере, и с молчаливым одобрением смотрела, как он подписывается в журнале, а ее пальцы инстинктивно сжимались на его руке, когда он писал «мистер и миссис» — все как в ту первую ночь, когда они остановились здесь в свой медовый месяц. Она повторяла этот маленький и невероятно интимный жест каждый раз, это был ее молчаливый способ сказать, что она не считает их брак чем-то обычным, ее до сих пор впечатляет то, что две разных личности сошлись под одной фамилией. Он принадлежал ей, а она ему, и она никогда не жалела об этом и никогда не уставала.
А теперь больше не было «миссис», только «мистер». Он посмотрел на молодую женщину за конторкой. Раньше ее здесь не было — новенькая, наверное. Тут часто бывали новые сотрудники, но в прошлом оставалось достаточно старых, чтобы родилось чувство привычности и уюта, когда они здесь останавливались. Теперь же, когда электронный ключ был готов и его кредитка принята, он разглядывал лица персонала и понимал, что никого не узнает. Даже консьерж был другим. Все изменилось после ее ухода. Ее смерть сместила его мир по оси, сдвинула все, от мебели и ламп до людей. Они ушли вместе с ней и незаметно, без спора, уступили место другим.
Но никто не заменил его и никогда не заменит.
Он нагнулся за чемоданом и снова ощутил укол боли, настолько острый и обжигающий, что задохнулся и вынужден был схватиться за конторку. Молодая женщина спросила, все ли с ним нормально, и, отдышавшись, он солгал, что все хорошо. Коридорный подошел и предложил отнести вещи в комнату, оставив его с кислым привкусом стыда за то, что он не может справиться даже с таким простым заданием: отнести небольшой кожаный чемоданчик к лифту, а от лифта — к номеру. Он знал, что никто не смотрит, что всем все равно, что коридорный не хотел его унизить, но тот факт, что выбор больше не принадлежал ему, беспокоил. Его тело болело, и каждое движение выдавало слабость и распад. Иногда он казался себе пчелиными сотами, и промежутки между ячейками-клетками всё проседали, ссыхались, чтобы вскоре хрупкая конструкция упала под собственным весом. Он знал, что жизнь приближается к концу и что его тело вышло на финишную прямую.
Спускаясь в лифте, он погладил карту-ключ, простой кусок картона с небольшой цифрой на нем. Он много раз останавливался в одном и том же номере, но, опять же, всегда с ней, и эта мысль снова напомнила, как ему одиноко без нее. Он не хотел проводить этот день, первую годовщину их брака после ее смерти, в их общем доме. Он хотел сделать все так, как они всегда делали вместе, почтить ее память таким образом, поэтому позвонил и забронировал номер. И, словно нарочно, ему дали номер на двоих, в котором они уже останавливались.
После недолгой войны с электронным ключом — чем, интересно, им не угодили металлические ключи, размышлял он, для чего было менять их на пластик? — он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Все было чистым и аккуратным, совершенно анонимным, но не чужим. Ему всегда нравились номера в отелях, нравилось расставлять предметы личной гигиены, класть на тумбочку у кровати свою книгу, оставлять на коврике свои тапочки.
В углу у окна стояло мягкое кресло. Он опустился в него и закрыл глаза. Кровать манила, но