Командир Особого взвода

месте был кто-то другой, не такой чуткий, воспитанный людьми, он бы попался и висел бы уже, как выжатая досуха муха в паутине. Иванцов не ошибался.
Колоть спину и затылок перестало только перед самой деревней, у проселочной дороги. Нефедов поднялся в придорожных кустах на колени, облегченно вздохнул и тут же досадливо сплюнул, тихо выматерившись. Было утро, но в деревне тут и там горели огни и слышались голоса. Где-то играли на гармошке.
«Свадьба, – огорченно подумал старшина, – вот мать их за ногу! Не вовремя… Гулеванить-то здесь горазды, суток на трое затянут. А я, похоже, в самый разгар попал».
Он завертелся на мокрой траве, сдирая с себя маскхалат – добротный, непромокаемый. Под ним Степан был одет в сорочку, обтрепанный, но чистый пиджачок. Брюки он выпустил поверх латаных высоких ботинок, которые в глаза не бросались. Встал, прошелся, подвигал плечами, сунул перемазанную кровью тряпицу в карман, вытащил оттуда кепку. Сойдет.
«Так. Теперь – тихонько, тихонько, краешком леса. Главное – выйти к домам, а там изобразим…»
Он уже миновал крайние избы и осторожно пробирался глухим переулком, избегая совсем светлых мест и уверенно восстанавливая в памяти знакомый маршрут, но тут его окликнули.
– Э-э… Ты кто? Чего прячешься?
Степан застыл на месте, скрипя зубами и ругая себя на все лады. В следующий миг он «изобразил», превратился в пьяницу – ссутулился, покосился на бок, громко икнул.
– А? Че…во? Што гов-воришь? Ково там, прячусь. Н-не прячусь я…
– Хех, ишь нахлестался, – успокоенно помягчел голос, – ты погоди, свадьба-то ить началась только! Еще два дня гулять будем, а ты уже хорош. Поди, на танцы собрался?
Степан помотал головой, забурчал невнятно. Но тут мужик, оказавшийся моложавым и черноусым, подошел совсем близко и глянул Нефедову в лицо, как тот ни старался прятаться, надвигая кепку на глаза.
– Ты чей? – черноусый нахмурился. Глаза его медленно расширились. – Погоди, погоди… Ну-ка… Степан? Нефедов? Ты ж у красных? Ах ты…
Он сунул пальцы в рот, чтоб свистнуть, и тогда старшина ударил – мгновенно и точно, выхватив финку из рукава. Стальное лезвие звякнуло об зубы, проткнув подбородок снизу, свист заглох, не родившись. Вторым ударом Нефедов по рукоять вогнал финку под мышку, распоров сердце. Поглядел убитому в выпученные глаза и вспомнил.
«Митька-Хлюст, сынок Антипа Змеева, на краю этой деревни у них богатый дом был. Мы как-то с дедом сюда заходили, здесь у деда дружок жил… Самого-то Антипа забрали за убийство еще до войны. А этот, значит, вырос, вылитый папаша лицом… Понятно».
Труп он свалил в канаву, забросал травой. Некогда было делать что-то еще. Уже не скрываясь, хрипло напевая бессмысленную песню, Степан проволокся по улице, хватаясь за тын и краем глаза замечая, как на одном из дворов, за высоким забором, кипит веселье. Похоже, это был дом жениха.

Деревню он прошел быстро, хоть пару раз и падал нарочно, пачкаясь в пыли и долго, с пьяными стонами, поднимаясь.
Где искать колдуна – теперь не было никаких сомнений. Горький вкус оберегов, которые он снова держал в зубах, вел его надежней любого компаса, не давая отклоняться от направления. Под ногами петляла узкая тропа, которая упрямо бежала вдоль берега реки. И чем дальше, тем отчетливее он понимал, где она закончится. Горло резало ядовитым, привкус металла стоял во рту.
Степан остановился и сел, укрывшись за толстой сосной.
– Стоп, – сказал он сам себе, невнятно, сквозь обереги, – стоп. Это как так?
Он знал, где закончится тропа. Там, укрытая со всех сторон старыми ивами, стояла мельница. Она давным-давно уже не работала, колесо, раньше вертевшееся в ручье, сгнило и осыпалось, стены покосились. Хлеб давным-давно уже возили грузовиками на совхозный элеватор, и в мельнике нужды не было.
Только старшина помнил и еще кое-что. Рядом с мельницей перед войной появился большой светлый дом с крышей, аккуратно уложенной скатным железом, с тесовыми наличниками и высоким крыльцом. Одно было необычным – рядом с домом не было огорода. Ничего не росло – ни картошка, ни вилка капусты, и даже земля была гладкой, словно утоптанной, отползая от дома лишенной травы проплешиной.
Там жил Никанор Ефимов.
Никто и никогда не звал его «дядька Никанор» – только по имени с фамилией. Жил здесь Ефимов тихо, ни с кем не общаясь, кроме как с безответной и молчаливой женой. По деревням о нем говорили шепотом, и только Степкин дед однажды, зло сплюнув, сказал громко, не таясь:
– Чертов сын этот Никанор! Никогда у нас ни в ближней, ни в дальней родне такого не было, чтоб человек якшался с кем попало. Отродясь никто по черным книгам не учился!
Сказал – и как отрезал, больше о