Командир Особого взвода

что сначала ему отрезали язык – а сейчас не мог оторвать взгляда от равнодушных темных лиц. Двое придавили Сашку к земле, а третий наклонился над широкой, волнами мускулов ходящей спиной, располосовал грязную гимнастерку. Потом всадил лезвие узкого и длинного кинжала под правую лопатку.
Хруст ребер словно бы что-то внутри меня надорвал, и я перегнулся пополам, выташнивая под ноги желчь. Белый как известка Кузьмич ухватил меня под мышки, бормоча:
– Тока не падай, Вовка, не падай… Нельзя падать…
А я слышал хруст и бульканье там, сзади и знал, что вот сейчас, в эту секунду, черные альвы делают «орла крови», выворачивают Куренному ребра и вынимают опавшие, дергающиеся легкие, чтоб разложить их, как крылья.
И я даже не мог заткнуть уши.

Наверно, дальше я все-таки шел сам, потому что остался жив. Но путь вглубь леса мне не запомнился, а очухался я только тогда, когда меня окатили холодной водой. Захлебнулся, закашлялся и открыл глаза.
Мы были в лагере черных.
А дальше осталась только – кровь, кровь, кровь…

– Все помню, – хмуро ответил я. Альв, повинуясь кивку старшины, таким же мгновенным движением выдернул иглу из моей шеи, и онемевший позвоночник с явственным скрипом наконец-то обрел подвижность. Боль не возвращалась. Я затянулся папиросой и поднял глаза на Нефедова.
– Долго они что-то, – непонятно сказал тот, снова глядя на часы.
– Кто?
– Кто надо. Группа зачистки. А! Легки на помине…
Во двор влетела «полуторка», завывая мотором и страдальчески дребезжа всеми своими фанерными частями. Из кузова попрыгали люди. Рослые, плечистые как на подбор, в одинаковых черных комбинезонах без знаков различия, но при этом – все какие-то разные. Рассыпались по двору, привычно и умело осматривая каждый уголок. Недоумение мое росло.
– Что ищете, старшина?
– Кольку твоего. Винтореза ищем.
Несмотря на то, что улыбаться было больно, я рассмеялся.
– А вон там кто лежит тогда? Привидение? – махнул рукой в сторону альва, который коротко покосился на меня и снова уставился в спину лежащему бандиту.
– Там? – Нефедов глядел на меня и, похоже, думал о чем-то. – Ну пойдем, покажу тебе, кто там лежит.
Он подошел к Винторезу, я – шипя от боли поплелся за ним. Дышалось отчего-то с трудом, но в целом, нормально, бывало и хуже.
– Ласс, р»тисслар са,[17] – коротко приказал старшина, и альв, не переспрашивая, вынул еще одну иглу и всадил Кольке за ухо на всю длину. Меня передернуло, а он без усилия перевернул связанного на спину.
Я обомлел. Лицо Кольки-Винтореза отваливалось кусками. Кожа вспучивалась, ходила желваками, трескалась, а из-под нее… Во все стороны из-под этой треснувшей кожи топырились короткие шипы, точно у рассерженного ежа. На кончиках некоторых из них ворочались маленькие глаза, разглядывавшие нас с голодной тупой злобой. Существо дергалось, но не могло пошевелиться – видно, Ласс хорошо знал свое дело.
– Ч.. ч-то это? – я сам не узнал своего голоса, который задребезжал и сорвался петушиным выкриком.
– Мангыс, – спокойно сказал за моей спиной Нефедов и чиркнул спичкой, – я же говорю – везучий ты, лейтенант.
– Он что… съел его?
– Взял. Но не целиком. А то, что осталось, сейчас мои ищут. Потому и не повезло твоему другу, ты уж извини. Мангыс ему мог и пальцем горло перерезать, да под руку ножик из американского сухпайка попался. А потом он за тебя взялся.
Старшина покачал на ладони мой «шварцметалл». Потом передернул затвор, и тот остался у него в руках. На землю посыпалась густая бурая ржавчина и куски пружины.
– Видал? Слепить на твой ствол Ржавое Слово ему было – как два пальца… облизать. А его бы «наган» не подвел. Подвело другое – что пытался себя вести как человек. На кой ему, сам подумай, тот револьвер сдался? Куда проще пальцем было тебя проткнуть. Тут он и прокололся, потому Ласс его взять и успел, воткнул свой стиалл куда надо. Вовремя мы…
– Как всегда, – пробормотал я. Пусто было в голове, пусто и холодно, и только одна мысль стучалась – что ж я Насте скажу, Сережкиной жене?

Они пришли тогда, когда семеро нас, остававшихся в живых, уже ни на что не надеялись. На моих глазах умер Пушок, когда альвы срезали с него все, что можно, оставив голые кости, и вытянули красные нити жил, накручивая их на заостренные колья. Потом обмяк на веревках Кузьмич, перестав страшно кричать и материться, весь дымящийся и черный от ожогов.
Хуже всего была музыка – непрерывная, монотонная, сводящая с ума мелодия. Под нее, пританцовывая, двигались