Люди, которые отправились в роскошный океанский круиз, могли купить все, о чем другие только мечтают. Жизнь казалась им воплощенным раем, и никто не ожидал встречи с ураганом, бушующим не только в пространстве, но и во времени. Поврежденный лайнер приткнулся к острову, а вокруг лежало Карибское море, и более трех веков отделяло пассажиров и экипаж от родной эпохи.
Авторы: Волков Алексей Алексеевич
Я тоже несколько раз проваливался в сон и судорожно просыпался в холодном поту, убеждался, что все в порядке, и засыпал вновь.
Следующий день не принес ничего нового. Все так же палило солнце, равномерно дышало море, пустынен был горизонт. Мы впали в полнейшую апатию, даже наши доблестные вояки угрюмо молчали. Кабанов и тот за весь день произнес лишь несколько слов. Похоже, он тоже упал духом – впервые за время нашей богатой событиями одиссеи.
Да и как не упасть? Вокруг полно островов, как добраться до них на веслах, да еще не имея карты? Был бы хоть самый примитивный парус…
Еды при строгой экономии нам должно было хватить примерно на неделю. Воды – на пять дней. А что потом? Кидать жребий, кого есть первым? Или изменчивая погода намного раньше положит конец нашим страданиям?
Не знаю, как у других, но у меня вместе со всеми чувствами атрофировался и страх. Странное безразличие к собственной судьбе, постоянное пребывание между явью и сном – и ни надежды, ни желания бороться. Такое безразличие я читал и в глазах других. Похоже, мы постепенно превращались в живых мертвецов. Но, может, лучше это, чем буйное безумие?
И снова ночь, немного облегчившая наши муки, а на рассвете… Парус!
Апатия развеялась, как дым от сигареты. Мы схватились за весла и устремились наперерез.
Нам повезло. Не сразу, но нас заметили, и красавецкорабль стал медленно разворачиваться. Вскоре нас подняли на борт, и спасители столпились вокруг, желая услышать нашу историю…
…Что порождало у меня массу проблем, так это отношения, возникшие у меня сразу с двумя девушками. Бросить их после случившегося на произвол судьбы я не имел ни права, ни малейшего желания. Напротив. Может, это звучит чересчур громко, но я готов бороться против всего мира за право быть рядом с ними. После развода я не допускал ни одной женщины в душу, и вот на тебе!
Остаться с ними? Но не означает ли это поиски приюта в какомлибо мусульманском государстве? Родное православие отрицательно относится к идее многоженства, а выбирать одну из двух слишком жестоко. Или жениться на одной, а другую сделать любовницей? Но опятьтаки: кого? И как это будет выглядеть реально?
А может, я зря поднимаю панику, и девчонки найдут когото другого, способного обеспечить им более комфортабельные условия? Верные подруги, готовые разделить с избранником не только его материальное благополучие, но и все тяготы, до сих пор попадались мне лишь в книгах и фильмах. Собственный опыт учит не привязываться ни к одной представительнице прекрасного пола, но ведь так хочется порою простого тепла!
Эти записки я пишу для себя. Фантастической литературы еще нет, поверить мне – никто не поверит. Кто же из двоих мне больше дорог? Любовь – чувство индивидуальное, и объект у нее должен быть один. А тут сразу две, изза своей «розовости» не ревнующие меня друг к дружке и, как мне кажется, в чемто дополняющие одна другую настолько, что жизни порознь они и не мыслят.
Люблю ли я их? Не знаю. Я им очень благодарен за чудесные мгновения на острове, готов отдать за них жизнь, но дать четкий ответ не берусь. Все это настолько странно и необычно, что я понятия не имею, как в этом разобраться.
Но это все лирика. У меня осталось очень мало страниц, и я даже не знаю, хватит ли их, чтобы описать нашу одиссею до конца. Конечно, в том случае, если я доживу до этого конца и не погибну раньше, чем иссякнет блокнот. Дело солдатское…
Самое плохое – мы практически лишились оружия. К пистолетам кончаются патроны, кремневые игрушки – помощь небольшая, сабли и ножички – тем более. Единственная серьезная вещь – мой револьвер, который я по какомуто наитию успел сунуть в кобуру перед самым взрывом. К нему у меня осталось двадцать восемь патронов. И еще прекрасно сбалансированный нож.
Про свое оружие я умолчал. Опасался чьегото безумия, бунта – и решил оставить у себя последний козырь. Но люди просто впали в апатию. Один Петрович самоотверженно врачевал наши раны. Но, может, так оно и лучше.
Я тоже постоянно пребывал на грани беспамятства. Удар шпаги буквально чудом не отправил меня на тот свет, и рана оказалась весьма серьезной. Не лучше чувствовали себя и двое других раненых – Сорокин и Кузьмин.
Несколько суток в море я помню очень смутно. Но и хорошо: они стали самыми страшными за всю мою бурную жизнь. Нас носило по морю, и у меня не было никакой надежды на счастливый исход. Утонем ли мы, умрем от голода и жажды, сойдем с ума и передеремся – любой из этих вариантов заканчивался всеобщей гибелью. Может, зря я не погиб при взрыве, как Гена? Все бы кончилось в момент. Раз – и в дамки.
Понастоящему очнулся я уже на корабле. Невероятно,
