Командор. Гексалогия

и невероятное удивление, смешанное с яростью, исказило его и без того некрасивое лицо. Он повернулся и с видимым усилием попытался поднять успевшую опуститься руку с пистолетом, но жизнь уже оставляла его, и он мешком повалился на землю, чуть приподнялся и беззвучно выдохнул:
– Сволочь!
И тут же наступила агония. Вовчик несколько раз дернулся, засучил ногами и затих окончательно.
Надсмотрщики (их прибежало еще двое) осмотрели убитых, подобрали оружие, о чемто коротко переговорили с Рдецким и несколькими ударами бичей вернули нас к работе. Потом приказали неграм унести трупы и удалились, прихватив с собой Рдецкого.
А вечером мы узнали, что Рдецкий назначен новым надсмотрщиком взамен убитого.
И уже на следующее утро Гриф ретиво взялся за дело. По малейшему поводу и без повода он хлестал всех направоналево, не делая для своих бывших современников никакого исключения. Напротив, нам доставалось больше всех. Гриф как бы подчеркивал, что между нами отныне пролегла пропасть. Впрочем, после вчерашнего точно так же думали и мы.
Ночью, лежа на животах в душном запертом бараке, мы шепотом обсуждали случившееся. Я не выдержал, рассказал о разговорах с Грифом, и все сошлись в одном: он и не думал бежать. Рдецкий оценил вероятность побега и дальнейшие трудности и вместо этого решил выслужиться перед хозяином. То, что для достижения цели придется лишить когото жизни, не имело для него значения. Суда Гриф не боялся – по здешним законам он поступил правильно. Никто ведь не слышал, о чем он шептался с Вовчиком, и доказать чтолибо было невозможно.
Но Гриф, очевидно, подсознательно ждал от нас какихто каверз и при малейшей возможности избивал нашу пятерку (Ардылов был ему недоступен). При этом говорил он исключительно на ломаном английском, и единственными русскими словами, порою слетавшими с его губ, были матерные.
Мы не могли дать ему сдачи. Было очевидно, что тогда Гриф немедленно воспользуется предлогом и забьет смельчака насмерть. Он наверняка специально провоцировал стычку, стараясь побыстрее избавиться от нас. Побоев мы теперь получали столько, что первые дни на плантации казались раем.
Дни слились в один непрерывный кошмар. Мне стало казаться, что я схожу с ума – во всяком случае, реальность воспринималась уже с трудом. Остались лишь два чувства – усталость и боль, остальное ушло на второй план, как нечто несущественное.
А потом Гриф подловил меня, когда я не выдержал и рухнул там, где работал. На крик примчались еще два надсмотрщика. Все трое с бранью исхлестали меня и поволокли во двор, где стоял столб для провинившихся.
Хозяин плантации со всем семейством на несколько дней уехал в город, но в моей судьбе это ничего не могло изменить. Меня раздели до пояса и привязали к столбу, а я с тупым безразличием гадал – забьют ли насмерть сразу, или еще придется мучиться?
– Что, жидовская морда? – порусски спросил меня подошедший вплотную Гриф. – Небось, жалеешь, что не на ту лошадку поставил? А еще говорят, что все евреи умные. Или ты забыл, кому отказал? Придется тебе хорошенько напомнить.
Внутри меня вдруг чтото вскипело, и я с неожиданной яростью плюнул в ненавистную харю.
– И это тебе тоже зачтется, – пообещал Гриф. – С живого шкуру спущу и солью натру, чтобы не протух раньше времени.
Он зашел мне за спину, и спину немедленно обожгло.
– Тебе это тоже зачтется, скотина! – выкрикнул я из последних сил. – Командор с тебя за все спросит…
Кнут обрушился на меня еще раз, и я прикусил губу от боли. В глазах у меня потемнело.
– Кто тут меня зовет? – неожиданно послышался откудато сзади знакомый голос и резко добавил поанглийски: – Стоять!
Подбежавший ко мне Ширяев несколькими взмахами ножа перерезал веревки, и я смог обернуться.
Спина нестерпимо болела, подгибались колени, но открывшаяся вдруг картина сразу придала мне сил.
Двор был заполнен вооруженными людьми. Тут были и мои товарищи по несчастью, и командор со своими людьми, и какието незнакомые мне мужчины, переговаривающиеся между собой пофранцузски. Тут же стояли и сбившиеся в кучку надсмотрщики, обезоруженные и затравленно озирающиеся. Особенно испуганно выглядел Гриф, но он же первый попытался взять себя в руки.
Стоявший напротив него Кабанов презрительно смерил Рдецкого взглядом и спросил:
– Допрыгался, Гриф? Или надеялся, что я уже не приду? Ты слишком поторопился.
– А чего ты от меня хотел? Чтобы я спину вместе с черномазыми гнул? Или на его месте торчал? – Гриф небрежно кивнул в мою сторону.
– Тебе это пошло бы на пользу. Впрочем, за твои грехи отведать кнута слишком мало. – В глазах командора искрился лед. – Сколько на тебе жмуриковто висит? Да зачем я спрашиваю?