Комната с призраком

раз она готова была рассказать то, что видела; но ее удерживало опасение сделать неприятность графу и самой очутиться в смешном положении. С тревожным нетерпением ожидая, чем кончится отважное предприятие Людовико, она решила поставить свое молчание в зависимость от этого исхода.
Наконец общество разошлось на ночь, и граф удалился в свою комнату; при воспоминании о только что виденных в собственном доме заброшенных унылых апартаментах его охватила грусть; внезапно он был пробужден из своих дум.
– Что это за музыка? – спросил он вдруг своего камердинера. – Кто это играет в такой поздний час?
Слуга ничего не отвечал; граф все слушал и наконец заметил:
– Это незаурядный музыкант, у него искусная рука. Кто это такой, Пьер?
– Ваше сиятельство… – колеблясь, начал слуга.
– Кто играет на этом инструменте? – повторил граф.
– Разве вашему сиятельству не известно?
– На что ты намекаешь? – строго спросил граф.
– Ни на что… решительно ни на что, ваше сиятельство… – отвечал покорно камердинер, – но только эта музыка частенько раздается в доме в полночь; вот я и думал, что ваше сиятельство уже слыхали ее раньше.
– Музыка в моем доме в полночь! Ах ты бедняга! Так, по-твоему, может быть, кто-нибудь и пляшет под эту музыку?
– Она не в самом замке, надо думать, ваше сиятельство; говорят, звуки несутся из лесу, хотя кажутся такими близкими; но ведь духи могут делать все что им угодно!
– Ах, бедняга! – повторил граф. – Я вижу, и ты такой же глупый, как и все остальные слуги; завтра ты убедишься в своем смешном заблуждении. Однако слушай! Что это за голос?
– Ах, ваше сиятельство, этот голос часто слышится вместе с музыкой.
– Часто! Скажи, пожалуйста, как часто? Голос превосходный!
– В сущности, ваше сиятельство, сам-то я слыхал его не больше двух-трех раз; но другие люди, здешние старожилы, довольно-таки часто слыхали этот голос.
– Какая дивная высокая нота! – воскликнул граф с восхищением знатока, продолжая слушать. – А теперь какая каденца! Право, точно неземная музыка.
– Как раз это же самое и другие говорят, ваше сиятельство, – поддакнул слуга, – дескать, не простому смертному принадлежит этот голос, и если дозволено мне выразить свое мнение…
– Тише! – остановил его граф и стал опять прислушиваться, пока не умолкла мелодия.
– Какая странность, – молвил он задумчиво, отходя от окна. – Закрой окна, Пьер!
Пьер повиновался, и после этого граф отпустил его; но он не скоро отделался от впечатления музыки; еще долго звучала в его воображении тающая мелодия, между тем как мыслями его овладевали недоумение и тревога.

Между тем Людовико в своем одиночном заключении слышал временами слабое эхо хлопающих дверей, когда домочадцы расходились по своим спальням; наконец на больших часах в сенях пробило двенадцать ударов.
– Ого, уже полночь! – сказал он про себя и окинул подозрительным взглядом всю просторную комнату.
Огонь в комнате почти совсем угас; до сих пор все внимание Людовико было поглощено чтением, и он забыл о нем. Но тут он подложил еще дров, не потому, что чувствовал холод, хотя ночь была бурная, но потому, что становилось жутко и неуютно. Снова поправив лампу, он налил себе стакан вина, ближе придвинулся к трещавшему огню, стараясь оставаться глухим к ветру, печально завывавшему на дворе, и отрешиться от меланхолии, постепенно овладевавшей его помыслами. Снова принялся он за книгу. Эту книгу ему одолжила Доротея, а та когда-то подобрала ее в темном уголке библиотеки покойного маркиза; раскрыв ее, она увидала, о каких чудесах там говорится, и поэтому тщательно сберегала ее у себя в комнате: книга была в таком виде, что это давало ей право оставить ее себе. В сыром углу, куда она завалилась, переплет ее заплесневел и съежился, листы были в пятнах, так что местами трудно было разобрать буквы. Фантастические творения провансальских писателей, заимствованные из арабских легенд, занесенных сарацинами из Испании, или повествования о рыцарских подвигах крестоносцев, которых трубадуры сопровождали на Восток, всегда были увлекательны и заключали в себе много чудесного. Немудрено, что Доротея и Людовико прельстились этими вымыслами; в прежние века они неудержимо пленяли воображение народное. Впрочем, некоторые из рассказов, помещенных в книге, лежавшей перед Людовико, отличались очень незатейливым содержанием; в них не было ни хитроумных вымыслов, ни поразительных героев, какие обыкновенно встречались в повестях XII столетия; такого же свойства был один из рассказов, попавшийся ему на глаза. В оригинале он отличался очень пространным изложением, но мы передадим его вкратце. Читатель убедится, что рассказ проникнут суеверным