Комната с призраком

и обратно; все пили за здоровье юного графа. Только беспокойная мать не отходила от мальчика; что было сил сопротивлялась она нашептываниям сладкого сна. Наконец, когда она уже была готова покориться зову природы, она сняла с прелестной своей шеи золотую цепочку, обмотала ее вокруг младенца и привязала другим концом к своему запястью; потом перекрестила себя и своего ребенка, чтобы Великий Гриффин не имел силы похитить его, и вскорости погрузилась в беспробудный сон. Проснулась она с первыми лучами солнца, но – нет слов у меня передать весь ее ужас – прелестное дитя исчезло из ее рук. Она громко закричала в страшном испуге: „Кормилица, кормилица, куда вы унесли моего мальчика?“ – а кормилица ей в ответ: „Благородная леди, дитя спит на ваших руках“. Схватилась Матильда за золотую цепочку, смотрит – а она разрезана ножницами. Упала она тогда в обморок, и долго не могли до нее добудиться. Подняла кормилица в доме страшный переполох. Услыхал граф Конрад, что приключилось с его женой, вытащил свой тяжелый рыцарский меч и набросился в ярости на кормилицу.
„Подлая женщина, – закричал он, и голос его был подобен раскату грома, – не я ли давал тебе строгий наказ не спускать глаз с младенца? Не ты ли должна была криком изойти, но напугать злодея? Но ты предпочла сон, так усни навеки!“ И замахнулся он тяжелым своим мечом, чтобы отрубить ее подлую голову.
Пала она ему в ноги и взмолилась: „Помилуй меня, великодушный господин, не желала я никому зла; ночи не спала, за ребеночком приглядывала, потому и зарубите меня немедленно, чтобы тайну лютую, кровавую с собой унесла; потому что ни пытками, ни виселицей не вырвать ее из меня; суждена мне на этом свете мука смертная до самой могилы!“ Остановился граф, опустил свой меч: „Что увидала ты такое ужасное, что язык отказывается тебя слушаться? Исповедуй лучше грехи свои, как подобает верному слуге, чтобы я не заставил тебя признаться под пыткою“. – „За что наказаны вы судьбой, великодушный господин, чтобы выпытывать из меня тайну? – отвечала женщина. – Лучше похороните ее вместе со мной“. Граф, чье любопытство разгоралось не столько от ее слов, сколько от состояния неизвестности, отвел женщину в свой кабинет и угрозами и обещаниями принудил ее раскрыть виденное. Вот что поведала ему женщина. „Коль вы заставили меня сказать всю правду, так слушайте и не перебивайте: не на чистой девице женились вы, а на ведьме. Ввели ее в дом свой невинной невестой, а оборотилась она змеею. Любит она вас до безумия, вот и житья вам от нее нет, и горе ходит за вами по пятам. Вся сила ее – в красоте; ею прельстила она ваше сердце и не хочет с вами расстаться. В страшную ночь, когда в доме все спали, она притворилась спящей; вижу, нечистое что-то она замышляет, тоже легла на постель; слышу, будто зовет меня, но я вида не подаю, лежу тихо. Подошла она ко мне и смотрит, внимательно так. Потом отошла – и к младенцу. Взяла его, прижала к груди, поцеловала и шепчет:

Стань амулетом,
косточкой стань,
напитай меня красотой,
прелестью моей стань.
Из девяти сортов
приворотных трав
и твоих костей
приготовлю я
зелье для себя:
сохранит оно
красоту мою навсегда
и любовь твоего отца.

Закружилась она на месте и шепчет так, шепчет жутким голосом свое заклинание. Потом вынула из волос брильянтовую заколку и проткнула ею сердце младенца – потекла из него невинная кровь, и, пока вся не вытекла, не выпустила она его из своих рук. Вынула потом мускатный орех, прошептала что-то над ним, а когда сняла крышку, колдовское пламя вырвалось из него, и такой силы, что описать нельзя, так что от младенца только пепел да обугленные косточки остались. Собрала она их и сложила в ларец, а сам ларец под кровать спрятала. И когда сделала свое черное дело, позвала меня такими словами: „Кормилица, кормилица, куда вы унесли моего мальчика?“ А я отвечала, дрожа от страха: „Благородная леди, дитя спит на ваших руках“. Вслед за тем закричала она, а я, себя не помня, под предлогом, что нужно позвать кого-нибудь, выбежала из спальни. Вот все, что я видела ночью, и готова претерпеть пытку раскаленным железом, чтобы подтвердить свою правоту“.
Сир Конрад стоял так тихо и неподвижно, словно окаменев; и прошло долгое время, прежде чем он смог вымолвить слово: „Зачем накликивать на себя столь страшное испытание, я и так верю тебе, женщина. Сохрани ужасную тайну в своем сердце и запечатай свои уста; даже на исповеди. Я же, клянусь, приобрету для тебя индульгенцию у самого епископа, и твой грех не вменится тебе в вину ни в этой жизни, ни в будущей. Сейчас пойду к этой гиене и постараюсь успокоить ее, дабы не выведала она, что мы знаем ее тайну, а ты – вытащи из-под кровати ларец и принеси ко мне“.
Он решительно