Компания дьявола

или он полагал, что раз уж проговорился наполовину, стоит рассказать все, чтобы затем похоронить эту историю еще надежней. Как бы то ни было, он тяжело вздохнул и отставил кружку.
— Есть вдова.
— Какая вдова?
— Месяцев пять или шесть назад я получил запечатанное письмо с клеймом совета директоров. В письме не упоминался никто из директоров, а стояла лишь печать совета. Там говорилось, что я должен оформить ренту вдове — сто двадцать фунтов в год — и не говорить об этом никому, даже на совете, поскольку это большой секрет и враги компании могут использовать его против нас. Еще в письме было сказано, что, если об этом деле станет известно, я лишусь своего места. У меня нет оснований сомневаться в правдивости этой угрозы. За выплату отвечал все тот же Хорнер, это было последнее, что он сделал в должности главного казначея, после чего отправился прямиком в этот азиатский ад. У меня не было иного выбора, как подчиниться, иначе меня ждала бы самая прискорбная участь.
— Вдову звали Пеппер?
Мистер Блэкберн облизнул губы и отвел глаза. У него пересохло горло, и он с жадностью отхлебнул из кружки.
— Да. Ее зовут миссис Абсалом Пеппер.
Несмотря на все мои усилия и еще две кружки укрепленного эля, я не смог уговорить мистера Блэкберна рассказать мне что-нибудь еще. Он знал только, что миссис Пеппер была вдовой, чье содержание совет директоров решил взять на себя. Она жила в деревне Твикенем, под Лондоном, где у нее был дом на недавно построенной улице Монпелье-роу. Больше он ничего не знал, за исключением того, что ее положение было уникальным и необъяснимым. Компания никому не выплачивала годовой ренты, даже директорам. Пеппер не имел никакого отношения к Ост-Индской компании, однако они выписали его вдове солидную ренту и относились к делу как исключительно деликатному.
Я продолжал давить на него, как только мог, но вскоре стало очевидно, что больше ему ничего не известно. Но передо мной появилась дорожка, которая могла бы привести к разгадке тайны, столь желанной для Кобба, а вполне вероятно, и к свободе моих друзей. Сам я и не чаял освободиться от этого хлопотного предприятия, но надеялся, что полученные о Пеппере сведения помогут снять бремя с моего дяди.
Когда я закончил допрос, мистер Блэкберн был слишком пьян, чтобы самому добраться до дома, — собственно, он едва мог стоять на ногах. Я посадил его в наемный экипаж и отправил домой с надеждой, что кучер довезет его куда надо за данные ему деньги, а не ограбит беднягу по дороге.
Я и сам порядком накачался пивом и соображал не вполне ясно, но час был еще не поздний, и я подумал, не нанести ли визит мистеру Коббу и сообщить ему о последних известиях. Но сначала мне нужно было обдумать положение и определить, стоит ли это делать, поэтому я вернулся в таверну, сел у камина и стал допивать последнюю кружку. Сидя так и размышляя, я отказался от своего намерения, ибо голова моя прояснилась достаточно, чтобы вспомнить: я служу мистеру Коббу не больше, чем мистеру Эллершо. Я служил самому себе, и моей главной задачей было высвободиться из этой темной паутины. Я никому ничего не буду рассказывать, пока это возможно.
Я подозвал сговорчивую юную Энни и попросил ее принести перо и бумагу, а затем написал две записки. Первая записка предназначалась мистеру Эллершо, и в ней я написал, что не смогу появиться в Крейвен-Хаусе на следующий день, так как слег с кровавым поносом — на эту идею меня вдохновила беда несчастной девушки-подавальщицы. Когда человек заболевает простудой или у него нестерпимые боли, он зачастую получает массу непрошеных медицинских советов, поэтому я придумал себе болезнь такую неприятную, что она исключала любые вопросы.
Вторая записка предназначалась Элиасу Гордону. Я просил его встретиться со мной, но так, чтобы нас никто не заметил. Я отдал послания и еще одну монету Энни, и она пообещала, что мальчик, который помогает на кухне, их тотчас доставит.
Именно в этот миг я почувствовал на себе мимолетный взгляд невысокого мужчины средних лет, который сидел, съежившись, в дальнем углу. Я видел его, когда вошел, но он не показался мне подозрительным. Я бы и сейчас не заметил ничего подозрительного, если бы он не перевел взгляд на Энни. Возможно, в этом не было ничего особенного, не более чем простое любопытство, но мои подозрения усилились, и я стал незаметно изучать этого человека.
На нем был неряшливый коричневый костюм, а старый и давно вышедший из моды парик разметался по плечам потертого камзола, как больная комнатная собачонка. Он носил маленькие очки, которые все время съезжали с переносицы. О его лице было трудно судить из-за тусклого освещения, но мне показалось, что он походит на бедного ученого. Вполне вероятно, что это