Континент

Стеллера по кличке Стеллерова Корова, проводил обстоятельный разбор атаки на местечко Дула [Жопа (польск.)], потом безо всякого перехода стал делиться романтическими воспоминаниями о сестре милосердия Жене из Киева.
В заключение извлек неразлучную гитару и затянул:
Однажды при сражении
разбит был наш обоз.
Малютка на позиции
ползком патрон принес.
Встает заря угрюмая
с дымами в вышине,
Трансваль, Трансваль, страна моя,
ты вся горишь в огне…
На него перестали обращать внимание, и он безобидно меломанствовал в незримом отдалении, за сотканным из нежных гитарных переборов занавесом.
— А меня сегодня расстреляли, — похвастался Гай.
— Поздравляю. По такому случаю следует. — Савва Иваныч разлил по рюмкам прозрачную жидкость с медицинским запахом. — Дин скооль, мин скооль!
Выпили. Хрустнули огурчиками, помотали головами, пережидая ожог в желудке и сухость в горле, какие остаются после залпом выпитого спирта. Воспользовавшись поводом, Мертвый Подпоручик снова завел о том, как они тогда с Женей тоже пили спирт, закусывая тушенкой, тускло светила коптилка из снарядной гильзы, по стеклам шлепал дождь, на улице топтались мокрые лошади, у платья черноволосой сестрички милосердия были страшно неудобные крючки, а дурацкий героизм первых недель войны давно выветрился, и война становилась привычкой, аэропланы в такую погоду не летали, и бомбежки можно было не опасаться, у Жени были серые глаза, по улице, полосуя лучами фар плетни, ехали броневики, похожие на взбесившиеся скирды сена…
На них отчего-то напало лирическое настроение, и некоторое время они слушали Мертвого Подпоручика с умиленным вниманием. Бар понемногу заполнялся народом.
— Прошлое всегда кажется приманчивее настоящего и особенно будущего, потому что о прошлом известно досконально почти все, — негромко говорил незнакомец. — Недаром вы, фантасты, как только зайдет речь о машине времени, норовите отправить хрононавта в прошлое. Там он будет знать все наперед, и одно это как бы делает его выше тех, на кого он смотрит… Один Уэллс оказался смелее всех, отправив героя на миллионы лет вперед. Но я не о фантастике. Вы ведь знаете, как бережно люди сохраняют старинные предметы. Реставрируют старые автомобили, собирают древние книги, ломятся на исторические фильмы, взахлеб читают исторические романы… А мода? Я недавно смотрел снятую в двадцатых годах кинокомедию. На экране не появилась героиня… Ее нельзя было отличить от девушки нашего времени, Гай. Шапочка, прическа, шарф до колен… А фасоны платьев? Разрезы на юбках — основательно забытая мода двадцатых годов. Люди неосознанно тянутся к прошлому…
— Пардон, а вы-то сами, если не секрет? — спросил Гай.
— Современник ваш, современник, — охотно ответил незнакомец. — Просто тоже… неосознанно тянусь. Всегда лучше возвращаться туда, где знаешь все обо всем, не зря же мы так любим ездить в города нашей юности, только в большинстве случаев такие поездки не приносят ничего, кроме горечи и печали — старые дома затерялись среди выстроенных в наше отсутствие, и с большим трудом узнаешь улицы, изменились маршруты автобусов, приезжие толпы всосали и растворили коренных старожилов… Бродишь по улицам и все всматриваешься в лица прохожих, стараешься отыскать давних знакомых, только вот беда: нет их, нет…
— Я люблю наоборот, — сказал Гай. — Приезжаешь в незнакомый город, где ни одна собака тебя не знает, тебе никто ничего не должен, как и ты никому, такую свободу чувствуешь, словно на крыльях летишь… Выпьем, а?
Выпили. Крякнули. Откушали курицы.
Гори, гори, моя звезда,
печально напевал Мертвый Подпоручик,
звезда любви приветная…
Ты у меня одна заветная,
другой не будет никогда…
— Эх, браточки… — вздохнул Савва Иваныч. — Вот за это я вас и люблю, сволочей. Разведем толстовщину, достоевщину, ефремовщину, расстегнем на все пуговицы загадочную славянскую душу, водки нажремся, поплачем — куда там практичной Европе… Простые мы, как сибирский валенок, и слабость наша в этом, и сила. Сидим-сидим — потом взыграет, и смотришь, поперся холмогорский парняга в двадцать лет латыни учиться, другой крылья выдумал, а третий и того почище — орбитальные станции планирует за полсотни лет до практического воплощения… Немец с евреем — человеки практичные, с материнским молоком хитрость всосут и двадцать лет будут, как вода, камень точить, потому и не получается из них истинно великих людей. Двадцать лет и будильник тикать может, а ты попробуй по-славянски — внезапным озарением, широтой души, чтобы как Ермак, Алешка Орлов, Грозный Иван Васильич… Нет, ребята, если и