Континент

по комнате. — Вы помните, мы договаривались — будем ждать вас десять дней?
— Помню, — сказал Гай.
— А больше вы ничего не помните? — спросил полковник Ромене с любопытством, которого он не мог и не хотел скрыть.
— Нет, — сказал Гай. — Под нами — удобное такое зеленое поле, идеальное место для посадки, вертолет снизился… и все. Когда я открыл глаза, надо мной стояли дозиметристы. Так что вам совершенно незачем завидовать мне, полковник, я все забыл…
— Неужели все, что мы засняли в Круге, не помогло вам вспомнить?
— Нет, — сказал Гай и покосился на подвешенный к потолку над изголовьем кровати экран. — Я часами смотрел эти фильмы, но хоть бы крохотный обрывочек шевельнулся в памяти… — Он скомкал незажженную сигарету, и полковник торопливо подал ему другую. — Хочется биться головой об стену ведь что-то я делал там эти пятнадцать дней, как-то жил, что-то ел, с кем-то встречался…
— Вот именно, — сказал полковник Ромене. — Мы ведь, знаете ли, исследовали вас скрупулезнее, чем лунный грунт, каждый квадратный миллиметр кожи, и все такое прочее. Вы там ели. И пили. И целовались — в складках кожи губ остались следы вещества, идентифицированного с губной помадой. Да, вы там жили, я уверен, вполне сознательно… — Он замолчал, глядя с надеждой. — Не вспомните?
— Нет, — сказал Гай. — Какое-то странное ощущение — я не знаю, что лучше, вспомнить или не вспоминать… Понимаете?
— Кажется, да… Вы не сердитесь, что я вас впутал в это дело?
— Ну что вы, — сказал Гай. — С моей головы ведь ни один волос не упал, да наградили вот… Дома все удохнут. Полковник, мне смертельно надоело здесь. Я хочу домой. Только не нужно ваших спецрейсов, хорошо?
— Ну что ж, ничего не поделаешь, — сказал полковник Ромене. — Я свяжусь с вашим посольством. Мне почему-то кажется, что репортеров вы не хотите видеть, верно?
— Увольте, — сказал Гай. — Даже если бы пришла блажь встретиться с репортерами, что я могу им сказать? Они и так, наверное, разделали меня на все лады?
— Ого! Я собрал вам на память килограммов двадцать газет. От эсперанто до суахили…
— Спасибо, полковник.
— Не за что. Мне все время кажется, что я виноват перед вами…
Он смущенно улыбнулся, поклонился и вышел, бесшумно притворив за собой белую дверь палаты. Через несколько минут молоденькая медсестра в голубом халате привезла тележку с одеждой Гая.
— Сестричка госпитальная, любовь моя печальная… — тихо пропел он под нос. Постарался вспомнить, где и когда к нему привязалась эта песенка, но не смог.
Одевался автоматически, медленно. Удивился странному незнакомому значку на лацкане пиджака — черный факел с алым трилистником пламени, — пожал плечами и решил, что это подарок полковника Роменса, поднял пиджак за рукав. Что-то прошелестело и звонко упало на пол. Гай наклонился, протянул руку. Медленно, очень медленно выпрямился.
На его ладони лежал черный крест, а на кресте был распят искусно вырезанный из камня кофейного цвета Сатана с глазами из зеленого самоцвета. Золотая чеканная цепочка была прикреплена к кресту.
Гай стиснул кулак. Он не чувствовал боли, потому что там, за невесомым радужным занавесом беспамятства, были пляшущие огоньки черных свечей и ажурная золотистая музыка на балу в особняке Серого Графа. И гитарный перебор Мертвого Подпоручика. И мертвенно-белый свет ламп в кафе «У сорванных петлиц». Пышные парики Высокого Трибунала. Усталое морщинистое лицо упыря-философа Саввы Иваныча. Барон Суббота, Злой дух гаитянских поверий. И Алена, Алена — усталое и счастливое лицо на белой подушке, карие, серые, синие, зеленые глаза, зыбкие, как миражи, еженощно изменчивые улочки Ирреального Мира, светлые волосы, растрепанные ворвавшимся в окно «роллс-ройса» ветром… Алена.
Наверное, он кричал, потому что дверь вдруг распахнулась, показалось испуганное личико юной сиделки. Она неплохо знала русский, но сейчас, растерявшись, спросила что-то на своем родном языке.
— Вам стало плохо? — опомнившись, переспросила она по-русски с милым забавным акцентом.
— Нет, ничего, — сказал Гай. — Позовите полковника Роменса, он, должно быть, не успел еще уйти из клиники… Нет, не нужно. Я увижусь с ним потом, — поспешно добавил он, зная, что ничего не скажет полковнику и ничего не скажет никому.
В аэропорт его отвез какой-то хрен из посольства. Никаких вопросов он не задавал, и Гай был ему за это благодарен. Его самолет улетал в два часа дня. Гай сидел, забившись в угол большой черной машины с красным флажком на крыле, и равнодушно смотрел на чужую суету вокруг: блестящие автомобили, чуточку опереточные полицейские, с небрежной лихостью регулировавшие движение, девушки на ярких мотороллерах,