Континент

один-единственный миртовый веночек с надписью на ленте: «От Сивой Кобылы». Сама Сивая Кобыла бродила тут же и о чем-то бредила вполголоса, постукивая копытами в такт.
Они вошли внутрь, оглядываясь с любопытством. Большой квадратный зал напоминал обычную столовую: столики на металлических ножках, обтянутые коричневым кожзаменителем стулья, из двадцати люстр горели всего три, и полумрак размывал четкие контуры предметов и вещей. Зал был пуст, только у двери сидел молодой Подпоручик с золотыми гусарскими погонами и, пощипывая струны гитары, тихо напевал:
Сестричка госпитальная,
любовь моя печальная,
любовь моя кристальная,
прощальная…
На его френче правее солдатского Георгия алели три пятна, лицо с лермонтовскими усиками было бледным.
— Гражданская? — мимоходом поинтересовался Савва Иваныч.
— Мазурские болота, — не глядя на него, ответил Подпоручик. — Убит наповал. — Он тронул струны и запел:
С милой мы вчера расстались,
в жизни все дурман.
И с тобой вдвоем остались,
черненький наган…
Хозяин возник за стойкой неожиданно, скорее всего, прямо из воздуха, его круглое носатое личико было профессионально гостеприимным, и на плече у него сидел взъерошенный оранжевый воробей, заменивший традиционного попугая.
— На кой черт у вас Сталин перед входом? — грубо спросил Савва Иваныч, снова пришедший в состояние лубка.
— Как же иначе? — искренне удивился хозяин. — Шутки строите с бедного еврея? Чтобы каждый, кому захочется, мог его разбить. Для того и держим.
— Все для клиентов, — подтвердил воробей. — Вы, ребята, не сомневайтесь, он, — воробей хлопнул крылом хозяина по уху, — он не из Тель-Авива, он — Абрам из анекдотов, так что тут все чисто.
Они уселись неподалеку от Подпоручика — тот с застывшим лицом перебирал струны, но ничего уже не пел. Кровь с его щеки текла на пол и превращалась в голубых ежей, тут же убегавших куда-то в угол. Опрокинули по стаканчику водки, закусили залежавшимся до печальности минтаем. За окном грохотали Поезда, На Которые Ты Не Успел, было скучно и тягостно, слова не шли на ум, может быть, потому, что зал оказался донельзя обыденным, если не считать Мертвого Подпоручика, и Гай вдруг поймал себя на том, что скучает по миру, оставшемуся за дверью. По Ирреальному Миру.
Выпили по второй. Понемногу все вставало на свои места — в зал прошмыгнула сформировавшаяся школьница, подсела к Подпоручику и стала выспрашивать, влияет ли смерть на половые способности. В углу заухал филин. Отдаленные столики украдкой шептались об эскапизме, суча ножками. На плече подпоручика пророс сквозь погон белый георгин.
Эта рота
наступала в сорок первом,
а потом ей приказали,
и она пошла назад,
вновь запел Подпоручик, не обращая внимания на шуструю девчонку, нырнувшую к нему под стол.
Эту роту
расстрелял из пулеметов
по ошибке свой же русский
заградительный отряд…
И кто-то новый, успевший незаметно появиться в зале, громко подхватывал припев:
Лежат они все двести
лицами в рассвет.
Им всем вместе
Четыре тыщи лет.
Лежат с лейтенантами,
с капитаном во главе.
И ромашки растут
у старшины на голове…
— Черт возьми, какая колоритная страница сорок первого года заградительные отряды… — тихо, невидяще глядя в пространство и ни к кому не обращаясь, говорил Савва Иваныч. — Вот о ком следовало бы написать пухлый роман, ну почему у них не было своего Симонова… Ты со мной согласен, Гай?
— Я со всем согласен, — сказал Гай.
Они уже изрядно опьянели, мрачно и неожиданно, как умеют только славяне.
— Слушайте сюда! — крикнул хозяин, тоже успевший изрядно пригубить. Начинается веселье! Похлопаем и поприветствуем тени! Наши дорогие гости, прошу без чинов и званий, у вас их все равно отобрали!
Он выбрался из-за стойки и бродил по залу, шатаясь, колотя в медный поднос, а в зале, оказывается, были уже заняты все столики — тени со звездами, ромбами, шпалами и прочей геометрией в петлицах, тени со звездами и полосками на погонах, тени в штатском, тени в платьицах довоенного и послевоенного фасона, тени в спецовках, просто тени, не было ни одного живого, и в тишине, под которую обычно плачут, вопил хозяин:
— Да не будь я Абрам, это таки стоит обмыть! Рахилечка, еще бокалы дорогим гостям! Кто сказал, что евреев это обошло? Оно их таки весьма не обошло! Весьма! Здравствуйте, шалом, шалом и прошу без чинов! Василий Константиныч, ваше здоровье! Сергей Мироныч! Товарищ Кронин, товарищ Крумин! Товарищ Крестинский, товарищ Ломов! Кясперт! Комаров! Енукидзе! Ербанов! Постышев! Гамарник, Ян Борисович, вам повезло