Контрразведчик

прошлом, жил только сегодняшним днем и теми событиями, которые произошли потом, после госпиталя. Но самое странное в том, что мне было совершенно незнакомо мое лицо.
— Это и немудрено, — сказал Гордиенко. — Вон ты какой сивый, прямо дед-мороз. А тогда волосы были каштановые, красивые такие кудри. Только вот шрам тебя выдает.
— Да, но я не помнил себя прежнего, а седым был уже, когда очнулся в госпитале. А по шраму меня и Угрюмый тогда признал, как вы мне сказали, в поезде…
— Вы сидели в ресторане, когда он вошел туда, — сказал Леденев. — Его вы не заметили, а он вас узнал…
— А что случилось потом? — спросил Федор у Леденева.
— Трудно ответить на этот вопрос…
Юрий Алексеевич закурил.
— Конечно, для Угрюмого, много лет носившего фамилию человека, которого он лично расстрелял и который, тем не менее, остался в живых и ехал сейчас в Понтийск, для Угрюмого это было страшным ударом по психике, несмотря на всю его нечеловеческую выдержку. Иван Никитич, может быть, вы попробуете объяснить поведение фон Штакельберга в поезде, объяснить его с точки зрения своей науки?
— Не так это просто — судить о причинах поведения человека, если ты не присутствовал при этом, и даже не был с этим человеком знаком, — сказал Ковтун. — Одно ясно — чтобы скрыться от настоящего Миронова, у Штакельберга не было причин прыгать на ходу с поезда. Разве он решил, что вы, Сергей Николаевич, станете преследовать его… А так он мог дождаться ближайшей станции и сойти или же забиться в купе и потихоньку доехать до Понтийска, а потом спокойно, не торопясь, принять решение, может быть, даже выследить вас и убрать… Но простите меня, я принялся рассуждать как криминалист, а ведь вы ждете от меня, как я понимаю, анализа психологических предпосылок поведения Угрюмого.
— Это точно, Иван Никитич, — сказал Леденев.
— Мне думается, что скорее всего поступок Штакельберга, а я считаю, что он прыгнул с поезда намеренно, обусловлен неоднозначной причиной. Его психика, находящаяся в постоянном напряжении, сломалась, не выдержала испытания встречей с человеком «с того света». Появилось желание бежать от воскресшего Мужика куда глаза глядят, прыгнуть хоть в пропасть, лишь прекратилось бы это наваждение. С другой стороны, с этой встречей ему могла прийти мысль, что не случайно оказался в его купе Леденев, пивом угощал. Он почувствовал себя в ловушке. Допускаю, что в тот конкретный момент Угрюмый находился в состоянии аффекта, попросту говоря — был ненормален. Другими словами, можно в определенном приближении считать, что он покончил с собой… Хотя эта моя версия нуждается в проверке. Мне нужны сведения о его второй жизни в течение всех этих лет.
— Этими данными вы будете располагать, Иван Никитич, — сказал Леденев.
— Черного кобеля не отмоешь добела, — буркнул Гордиенко. — Хай вин гние у земли, а мы выпьемо за наших славных ребят, что эта собака погубила.
Тост приняли в полном молчании. Потом Леденев вновь обратился к Миронову:
— Как он попал в отряд, а потом в заместители к вам, этот Угрюмый? — спросил Ковтун у Сергея Николаевича.
— У нас его звали Николаем… С этим условным именем он пришел в «Красное Знамя» из партизанского отряда, разгромленного вскоре немцами. Пришел как связной. Рассказал, что у себя в отряде занимался разведкой… Тут возможны два варианта. Или он уже был заслан в этот отряд и сумел, обретя доверие, получить поручение к нам. А может быть, гитлеровцы перехватили настоящего связного, сумели вырвать у него необходимые сведения и по ним составили легенду Угрюмого. Ведь мы запрашивали на него данные по радио. Все, что он рассказал по приходе к Щербинину, товарищи подтвердили…
— В какой степени вы доверяли Николаю — Угрюмому?
— Николай знал все, вернее, почти все. Он не знал лишь о готовящемся взрыве туннеля и подводном ходе. Но, по-видимому, Угрюмый или его подручные узнали о подготовке диверсии. Где-то мы проморгали.
Миронов вздохнул и опустил голову.
— По представлению капитана второго ранга Румянцева еще в том же году вы все трое, Клименко посмертно, были награждены орденами Красного Знамени, — сказал Юрий Алексеевич. — Это награда за взрыв туннеля.
— Мне вручили орден полгода назад, — отозвался Панас Григорьевич. — Вызвали в горвоенкомат и вручили. Но там не говорилось, что за туннель. «За выполнение особого боевого задания». А таких «особых» у меня за войну было не одно и не два.
— В то время в наградных листах про такие операции, как ваша, подробно не расписывали, — пояснил Леденев. — Странно, что вас так долго искала награда. Лжемиронов, Угрюмый, получил орден, принадлежавший Мужику, гораздо раньше. Надо сказать, он никогда не носил