Корабль ночи

нас на куски.
– Я не видел на лодке ничего, кроме старых трупов, – резко возразил Кип. – Если ты полагаешь, что там было что-то еще, ты ошибаешься. Ты обознался в темноте. И принял эхо за стук по железу. Видимо, виновата дрянь, которой мы надышались. Она добавила громкости звукам и превратила тени в… э-э… то, что ты, по-твоему, видел.
– Где же тогда, черт подери, твой фонарь?
– Я не видел, куда иду; чертовы стены надвинулись на меня, и я, наверное, выронил его.
– Ты полагаешь? – недоверчиво переспросил Мур, и в нем всколыхнулись злость и раздражение. – ТЫ ТАК ПОЛАГАЕШЬ?
– Не кричи! – предостерег Кип.
– Черт подери, не держи меня за дурака! Я стоял рядом с тобой! Точно не скажу, что это было, но…
Кип внезапно схватил приятеля за рукав. Его взгляд посуровел.
– Ладно, – сказал он тихим ровным голосом. – Теперь ты послушай меня. Здешние люди очень суеверны и боязливы, Дэвид. Стоит только подобной истории просочиться в народ и слухам – разнестись по острову, как все начнут разгуливать по улицам с оружием и запираться дома на десять замков…
– А может, и надо бы, – упорствовал Мур, не желая сдавать позиции. – В том, что находится внутри этой лодки, есть что-то ужасное, Кип. Ты это знаешь не хуже меня.
Кип тяжело взглянул на него, выложил рядом со своей опустевшей бутылкой мелочь и поднялся.
– Я иду домой спать. Надеюсь, ты сделаешь то же самое. – Он помедлил и легонько хлопнул приятеля по плечу. – От этой лодки одни неприятности. В понедельник утром я велю отбуксировать ее на глубокое место и вскрыть корпус. У тебя уже есть нацистская безделушка, у меня – убийство для расследования. По-моему, хватит.
– Дай Бог, чтобы от нее удалось так легко избавиться, – глухо проговорил Мур.
Кип отошел и по дороге к выходу затерялся в толпе. Мур остался один.
Пробираясь между тесно стоящими столиками, констебль оказался рядом с компанией, играющей в покер. Один из игроков, подавшись к приятелям, с жаром о чем-то толковал, понизив голос до шепота и округлив глаза. Заметив напряженное выражение их лиц, Кип прислушался.
– …это та чертова лодка виновата, из-за нее все, – говорил человек за столиком. – Я пойти поглядеть на нее и то боюсь. Не надо мне… – Он вдруг заметил, что на него не смотрят, и взглянул Кипу в лицо. Кип медлил, оглядывая сидевших за столом.
Тот, кто говорил, посмотрел на сдающего:
– Две, мать твою.
Кип выбрался из шумного прокуренного бара на прохладный ночной воздух. Шагая через улицу к джипу, он вдруг уловил в дуновении вечернего бриза гнилостный душок. Он знал, откуда этот смрад: из дока, где стояла полуистлевшая лодка, сквозь щели и дыры просачивалась гниль, чтобы отравить всю Кокину.
Он сел за руль, но включил зажигание не сразу. Он мог врать Дэвиду Муру – наверное, он мог врать всему острову, постольку поскольку это подразумевала его должность стража порядка. Но обмануть себя он не мог. В чреве немецкой подлодки таилось что-то ужасное, грозное, невыразимо злобное.
Струя гнилого запаха кольцами обвилась вокруг него, сдавила горло. Он завел мотор, включил передачу и поехал по темным улицам домой.

Однажды, в дни бурной юности, прошедшей на припортовых улицах Сан-Томаса, Кокрелл Гудлоу видел, как зарезали женщину.
Все произошло очень быстро: по улице шла стройная, гибкая молодая негритянка в платье в коричневую полоску; вдруг мелькнуло яркое пятно – из переулка выскочил мужчина в красной рубахе. Он схватил негритянку сзади за горло, она уронила на землю сумку с продуктами, и Гудлоу увидел, как коротко, остро блеснул нож, вонзаясь ей под ложечку – раз, потом другой. «Мразь! – не помня себя орал мужчина. – Грязная тварь!» Молодая женщина открыла рот, чтобы закричать. Сперва послышался страшный булькающий хрип, а потом – пронзительный визг, от которого по всему телу у Гудлоу пошли мурашки, перехватило горло, а руки сами зажали уши. Мужчина оттолкнул свою жертву, бросил нож и кинулся бежать. Несколько человек постарше с криками погнались за ним; на залитой кровью земле в ужасе и отчаянии безостановочно кричала женщина. Потом она замолчала, тогда наконец кто-то склонился над ней.
Сегодня, сорок лет спустя, Кокрелл, спавший сном праведника, вновь услышал этот крик.
Он мигом вскочил с постели. Как и в тот день много лет назад, каждый нерв в его теле трепетал, а сердце тяжело бухало в груди. Еще плохо соображая со сна, чувствуя босыми ногами шероховатые половицы, Кокрелл принялся нашаривать на ночном столике фонарь.
– Что это? – приподнимаясь в постели, спросила его жена, едва видная в темноте. – Что за звук?
– Погоди, – отмахнулся Кокрелл. Спички.