Корабль ночи

впились в тело. Медленно, очень медленно лицо Джонни, кричавшего от ледяной боли, стали разрывать на части. Взмах костлявой руки – и сорванный с его лица нос разлетелся клочками окровавленной плоти, цепкие сильные пальцы сдавили шею – и твердые ногти вонзились в горло, задушили крик, проткнули яремную вену, выпустив на волю темно-алую реку. Парализованный Джонни Мейджорс с незрячими, остекленелыми от шока глазами лежал под забрызганной кровью стеной; его нервы пылали в огне последней мучительной боли, но отключившийся мозг был не в состоянии реагировать. Рука, лежавшая на горле Джонни, принялась сдирать плоть, точно шелуху, обнажая сосуды и голосовые связки. Почуяв запах теплой крови, призраки зашевелились, подошли. Один, с красными глазами-омутами, нагнулся над Джонни. Алчно скрюченные пальцы в мгновение ока сорвали часть щеки, висевшую на лоскутьях кожи. Трехпалая рука с торчащими сквозь кожу суставами потыкала в глаз, подковырнула его и вырвала из глазницы, словно дрожащую виноградину из грозди.
Джонни застонал и невольно содрогнулся. Голова его запрокинулась, и лунный свет упал на разорванное горло. Из проколотой артерии в расползающиеся лужи толчками выбрасывало кровь.
И тогда алоглазые твари набросились на него, приникли несытыми ртами к лицу и горлу, впились зубами в плоть, рвали ее, добираясь до кости, и грызли кость. Придавленный тварями к полу, Джонни поднял руку, но она беспомощно повисла в воздухе, пальцы медленно согнулись, и рука упала. Комнату заполнили звуки кормежки – хруст костей на зубах, чавканье, чмоканье, треск разрываемой плоти. Кровь заливала пол, и изголодавшиеся твари лакали из багровых луж, шалея от густого сладковатого запаха. Они принялись рвать тело на части, раскусывая кости, чтобы насладиться костным мозгом, все быстрее, все лихорадочнее, наполняя спальню эхом своего дыхания. Женщина поскуливала, замерев на месте. Твари толкались над трупом, споря за раны, и, осушив одну, искали новых, яростно шипя, когда другой грубо оттеснял их в сторону. Они вскрывали новые багряные ручьи, словно выпускали из плотяных бочонков темное вино. Они пировали нетерпеливо и жадно, они отрывали узкие полоски мяса и, выжимали из них кровь до последней капли. А покончив с мужчиной, растерзав его на страшные для человеческого взора куски, досуха выпив его кровь, обнаружили, что еще не наполнили свои артерии и вены, не уняли страшную боль, не погасили бушующее пламя – и обрушили свою мстительную ярость на женщину.
Она смотрела, как они приближаются – кто пешком, кто ползком, волоча тело по полу, но не могла пошевелиться. Они пылали яростью, ибо еще не насытились, не избавились от нечеловеческой боли, и зубы их не знали жалости.
Одна из тварей, кормившихся неподвижным телом Норы, вдруг отделилась от прочих и поднялась на ноги. Пятясь от скопления призрачных фигур, она поднесла окровавленную ладонь к окровавленным губам и лизнула. Потом стала в углу и смотрела, как остальные пытаются утолить голод. В самой сердцевине высохших, покоробленных тканей, окаменевших мышц, в ссохшейся на костях, сморщенной плоти еще тлела мучительная боль, и каждый вдох сильнее раздувал это пламя. В тщетной попытке успокоить жгучую боль тварь в углу приложила руку к горлу, но не почувствовала биения жизни – сердце давно превратилось в гниющий комок, сосуды ссохлись. Тварь вдруг пронизала дрожь боли и ярости, безумия и ненависти.
Рядом на стене висело овальное зеркало. Зомби медленно повернул голову и вгляделся в залитое лунным светом отражение.
На лице жили только глаза – ввалившиеся, страшные, злобные щелки на сморщенной, усохшей голове. Когда-то, давным-давно, эти глаза умели смотреть хитро, по-волчьи, светиться торжеством и пылать воинственной яростью. В прошлом орлиный, нос провалился и сгнил, так что осталась лишь медленно расползающаяся на все лицо яма. К изуродованной голове пристали клочья рыжих волос, а когда тварь раскрыла рот, чтобы закричать при виде своего отражения, лунное сияние высветило неровные пеньки гнилых зубов.
Тварь ударила по зеркалу. По стеклу зигзагом пробежала трещина, разняв отраженное в нем мертвое лицо надвое. Отрывисто дыша, кривя губы, зомби осыпал зеркало ударами – и оно разбилось. Когда на стене осталась пустая рама, а зеркало превратилось в россыпь осколков на полу, к потолку взлетел хриплый страдальческий и яростный рев, перешедший в пронзительный вой и оборвавшийся приглушенным рыданием.
Другие твари, пожиравшие обнаженное женское тело, услышали его, но не прервали пиршества. Вокруг них, словно волны прилива, плескались потоки крови, пятная бурые лохмотья обмундирования.

Дэвид Мур, прихлебывая ром, сидел на веранде гостиницы