Корабль ночи

он слышал, как потрескивает огонь в камине, и ему казалось, что это море разбивается о камни.
– Не знаю, не знаю, – пробормотал его отец, выпуская струю дыма, которая, закручиваясь кольцами, поднялась к картине над каминной полкой. С портрета на Мура смотрела еще одна пара изобличающих суровых глаз: дед. – Возможно, дело в том, что ты единственный ребенок в семье… может быть, поэтому я до сих пор был так снисходителен к тебе. Может быть, я слишком любил тебя – не знаю… Слава Богу, что твоя мать не дожила и не видит, во что ты превратился!
Мур наконец взглянул в лицо отцу, да так яростно, что тот замолчал.
– А во что я превратился? Ты хотел сделать из меня то, чем я никогда не хотел быть; мне противна сама мысль о конторе, о тесных стенах, о мертвом шелесте бумаг. Ты ведь твердил коллегам, что я – прирожденный администратор? Истинный Мур? Нет. Я туда не вернусь.
– Чем же ты тогда собираешься заниматься, идиот? Черт побери, ты же получил специальное образование! Никем другим ты быть не можешь! Боже правый, я знаю, что ты пережил очень тяжелое время, но ты ведешь себя, как помешанный! Их нет уже полгода, Дэвид! Они не вернутся, и единственное, что ты теперь можешь сделать, это снова впрячься в работу и делать свое дело!
– Нет, – сказал он. – Не могу.
– Понимаю, – кивнул отец; он вынул сигару изо рта и холодно, саркастически улыбнулся. – Не можешь или не хочешь?
– И то и другое.
– Тогда, если ты не возьмешь себя в руки, как подобает мужчине, – Мур-старший едва заметно подался вперед, – ты мне не сын. Я ошибался в тебе. Теперь я это вижу.
– Возможно. – Дэвид Мур поднялся; разговор подходил к концу, и, как обычно, последние реплики напоминали утратившие силу удары усталых гладиаторов. – Я скажу тебе, что я буду делать. Я давно раздумывал над этим. Я буду путешествовать, где – неважно. Я буду переезжать с места на место, пока не увижу все, что хочу увидеть, и, может быть, пока не найду место, где мог бы снова осесть. Здесь мне больше нечего делать.
– Ну разумеется. Ты собираешься бежать. От меня. От себя. Что ж, валяй, беги! Мне плевать! Куда же ты удерешь? Чего ты ищешь – еще одну такую же девицу?.. – Он вдруг умолк, подавившись последним словом: сын обернулся к нему, и накал его ярости заставил старика отшатнуться. Мур-старший закрыл рот, но постарался, чтобы Дэвид этого не заметил – ему не хотелось, чтобы сын думал, будто он испугался.
Мур справился с собой и сказал:
– Когда я был маленьким и ничего не понимал, – сказал он, – ты любил рассказывать мне, как мы с тобой похожи. Теперь я мужчина и вижу, какие мы разные.
– Тогда валяй, – сказал старик. – Беги .
Мур еще раз заглянул отцу в лицо и внезапно увидел того, с кем в действительности сейчас говорил; отец быстро отвел взгляд.
– Я лучше пойду, – сказал он наконец.
– Я тебя не держу.
– Да, больше тебе меня не удержать. Извини, я не хотел говорить тебе о своем решении в таком тоне.
– Какая разница? Главное, что ты сказал.
Установилось неловкое молчание; Мур шагнул вперед и подал отцу руку:
– До свидания.
– Ты вернешься, – сказал старик, подчеркнуто не замечая протянутой ему руки.
Тогда-то Дэвид Мур и ушел от своей прежней жизни. Он кочевал по разным странам, жил то в сельской глуши, ближе к земле, то в море, на кораблях, и, не ведая, что движет им, знал – нужно сделать еще шаг. И еще. И еще. Вернулись старые кошмары – в круговерти ветра и взбесившихся вод «Баловень судьбы» рассыпался под ним в куски; ему начал мерещиться голос Бет – он то окликал его откуда-то издалека, то истаивал, то шептал в самое ухо: «Дэвид…» – и растворялся в молчании. Это раздражало его, тревожило, но он начал прислушиваться, ждать. Порой Мур сомневался, в здравом ли он уме, но иногда его охватывала уверенность в том, что Бет рядом, старается пробиться к нему сквозь единственную разделяющую их преграду – барьер между жизнью и смертью.
В темной дощатой хижине в Сингапуре женщина с вычерненными зубами и кошачьей улыбкой уставила на него неподвижный взгляд поверх блюда с пожелтевшими костями, зачерпнула их обеими руками, покатала в ладонях и высыпала обратно. Это были обычные куриные кости, но женщина, казалось, видела в них нечто диковинное и значительное.
В полумраке, сгущавшемся у стен, стояли моряки с сухогруза Мура. «Что, парень, получишь богатое наследство?» – поддел один, и все рассмеялись. «Черта с два наследство, – отозвался другой, – хороший трипак он получит, а если нет, стало быть, он у нас везунчик».
– Вас кто-то ждет, – тонким голосом сказала гадалка. Матросы захохотали, последовал обмен грубыми замечаниями. Мур заглянул женщине в глаза и поверил. – Их двое, – сказала она. Она снова взяла