1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
С Нового года и до самой весны АнтоновОвсеенко усмирял то донцов, то гайдамаков Центральной рады. В конце января Муравьёв взял приступом Киев, употребив отравляющие газы, и перестрелял тыщи две народу.
Взял с киевлян солидную контрибуцию и отправился проделать тот же фокус с Одессой.
Два месяца комиссар по борьбе с контрреволюцией жил на колёсах – то в бронепоезде, то на тачанке, то в авто. И все эти дни его согревала тайная радость – в тюрьме при таганрогском штабе томился, дожидаясь «тёплой встречи», Кирилл Авинов, таки пойманный.
И вот настал тот самый день, взлелеянный в мечтах.
«Штык» проезжал по таганрогским улицам в открытом «Рено», и в животе у него порхали бабочки – чтото сладко сжималось в предвкушении возмездия – и страшного, и сладкого деяния. Воистину, утоление голода, утоление страсти и утоление чувства мести – вот что даёт наивеличайшее удовольствие!
Приехав на место, Антонов вышел из машины, едва сдерживая нетерпение. Штаб располагался в особняке, принадлежавшем то ли графу, то ли архиепископу, – в общем, контре. Эти пузатые колонны, эти белёные львы, стерегущие лестницу… Фу, какое мещанство! Владимир прерывисто вздохнул – всё, довольно ему отвлекаться на пустяки, оттягивая удовольствие, пора получить удовлетворение!
Насвистывая «Тореадор, смелееее в бой!» и нещадно фальшивя, он бодро поднялся в свой кабинет. Проходя мимо мордатого красноармейца, Степана Рябоконя, вытянувшегося при его появлении, «Штык» распорядился:
– Этого «белого», Авинова, из домзака
– ко мне.
Мордатый Степан щёлкнул каблуками на старорежимный манер и поспешил исполнить приказ.
Антонов побродил по своему обширному, полупустому кабинету, пахнувшему пылью, подосадовал, что герань в горшке на подоконнике засохла – некому было полить, – и уселся за огромный, монументальный стол.
Пытаясь отвлечься, Владимир задумался. Месяц за месяцем он пользовался безнадзорной, абсолютной властью. Говорят, власть портит, но чтото по нему незаметно… Он остался таким же, каким и был. Власть… Он не одержим ею, как Ульянов или Троцкий, для него власть всего лишь инструмент, средство. Правда, цель както затуманилась, поблёкла, стала размытой и какойто потусторонней, что ли. Социализм, мировая революция… Могут ли быть устремления более высокие, более достойные? Но его ли это цели?.. Тогда нужно понять, чего же хочет он сам – комиссар Антонов.
«Штык» сморщился, снял очки, с силою потёр лицо мягкими, не знавшими мозолей ладонями. Чего, чего… Кого! Вот в чём вся закавыка – он хочет женщину по имени Дарья. В этом смысл его существования, к этому направлена его беспощадная воля, его изощренный ум. Ум… Ах, как же люди обожают славить себя, как гордятся своим разумом, как носятся с титулом «царей природы»! Тоже мне, цари выискались… Рабы природы – вот кто такие человеки. Подневольные животным страстям и позывам плоти, люди руководствуются не умом своим, а прихотью самки. Как он…
Раздались гулкие шаги, топавшие по коридору, обрывавшие мысли Антонова.
Отворилась дверь – и вошёл враг его. Небритый, исхудалый, в рваной рубахе, но взгляд попрежнему насмешлив. Ссволочь…
Штык поначалу хотел встать и подойти поближе к Авинову, но вовремя передумал – негоже победителю смотреть на потерпевшего поражение снизу вверх. Этот проклятый белогвардеец был куда выше его. И в плечах пошире, и в бёдрах поуже. Вот почему Дашка сходила по нему с ума – «беляк» был понастоящему красив, причём красотою мужественной, броской. Эти твёрдые черты, чеканный профиль, стальной взгляд…
Почувствовав, как в кровь его вливается ледяная струйка ненависти, Штык мягко улыбнулся – недолго этой сволочи красоваться…
– Ну, здравствуй, – промурлыкал он, наслаждаясь каждой секундой бытия. «…И аз воздам!» – мелькнуло у него. Ох и воздам…
Авинов не ответил. Глазами поискав стул, он сел бочком, чтобы было куда пристроить руки, связанные за спиной.
– Я слушаю, – холодно сказал он.
– И это всё, что ты можешь сказать? – поднял брови Антонов.
Белогвардеец усмехнулся.
– Если я скажу всё, что о тебе думаю, – проговорил он, – твои держиморды опять станут бить меня сапогами. Пару ребер они мне уже сломали, так что хватит с меня откровений.
Антонов вздохнул. Удивительно… Он столько ждал этих минут, представлял, как будет пытать эту… этого…
А теперь вот сидит и размышляет: что дальшето? Жизнь у этого контрика одна всего, вот и надо придумать, как бы её так отнять, чтобы эта гадина белая возмечтала о смерти, чтобы в ногах у него ползала, пресмыкаясь, выпрашивая умертвие. Удивительно…
