1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
Западная Фракия,
р. Места. Июль 1918 года.
Разрывные пули мерзко щёлкали в потёмках, прыская синеватыми вспышками. Хотелось вжаться в горячую, пыльную землю, спрятаться от стали разящей, но дух был сильнее плоти – штабскапитан Кирилл Авинов ползком сменил позицию, волоча за собою «люську» – ручной пулемёт «льюис». Обсыпая землю с бруствера, спрыгнул в траншею. Под пыльными сапогами захрустели стреляные гильзы и обглоданные скелетики копчёных селёдок, громыхнула пустая банка изпод корнбифа.
Жёлтый скорпион в панике кинулся прочь, быстробыстро перебирая полупрозрачными лапками.
– Кузьмич! – позвал Кирилл.
– Туточки я, вашеблародие, – откликнулся ординарец. – Кхымкхум…
– Патроны давай!
– Да это ж нам зараз…
Клацнув, встал на место толстый диск магазина. Уперев сошки, Авинов взялся за приклад пулемёта. Переступив, он вляпался в свежее дерьмо.
– А, ччёрт!
– Никак грека насрал, – определил Елизар Кузьмич. – Феодосис на это дело дюже способный!
– А лопатой нельзя было поддеть да выбросить? – раздражённо рявкнул штабскапитан.
– Грека! – развёл руками денщик. Дескать, что уж с ними поделаешь? Такими уродились…
Развиднелось. Болгарские солдаты,
перебегавшие в предрассветных сумерках, выделялись смутными чёрными тенями, уродливыми и горбатыми мазкамикляксами, забрызгавшими серый холст. Отлогий берег Месты сплошь зарос шибляком – чащобным кустарником да хилыми деревцами – дубками, можжевельничком, шиповником, фисташкой, миртом. Болгары ломили сквозь заросли на полусогнутых – лиц было не разобрать, только розоватые блики проскальзывали по стволам «манлихеров». Зато крику было…
Бойцы 1й болгарской армии орали надсадно, протяжно, отчаянно, словно падая в пропасть: «Аааааа!..»
Авинов прищурился – саженей двести до «братушек», не меньше.
– Батальоон! – прорезался голос Железного Степаныча – полковника Тимановского. – Готовьсь!
Марковцы
тут же защёлкали затворами. Вскинулись штыки, едва отсвечивая в зоревых лучах. Полтораста саженей.
– Первая рота, цельсь!
– Вторая ротаа!..
– Третьяа…
Кирилл прислушался: Кузьмич смутно бурчал о «славянушкахиудушках» – мы ихде от турка ослобонили, а они немакам муде лижут…
Авинов вобрал в грудь побольше воздуха, пропахшего миртом, и медленно выдохнул. Сто саженей… Пятьдесят…
– Батальон! Огонь!
– Пли!
– Рота… пли!
Хлопки выстрелов слились в нестройный залп – шатавшиеся фигурки болгар, набегая, вскидывались и валились.
– Пулемёты, огонь!
«Льюис» затрясся, словно в приступе ярости, злобно плюясь свинцом. Грохнул второй винтовочный залп. Крики болгар взвились, истончаясь до воя. А на левом фланге уже дрожала земля под копытами казачьих коней.
– Шашки – вон! – разнеслась команда. – Намётом!
Подбадривая себя криками да свистом, донцы есаула Валноги поскакали на врага, разворачиваясь в лаву. Ни к селу ни к городу вспухло в небесах белое шрапнельное облачко, и больше неприятельская батарея не стреляла – Особая дивизия Русского легиона чести
заняла болгарские позиции.
– Братушки! – неслось оттуда. – Братушки!..
Казаки крутились, сноровисто работая плетями, сгоняя пленных в кучу, гуртуя человеческое стадо. Батальная сцена удалась. Занавес.
Авинов устало похлопал себя по груди, по бокам, стряхивая пыль, и поправил фуражку.
– Отстрелялись, кажись, – бодро высказался Кузьмич. – Кхымкхум…
– Отстрелялись… Не задело?
– А от хрена с морквой! – Исаев гордо продемонстрировал дырку в рукаве. – Мазилы…
Выбравшись из окопа, Кирилл пошагал к соснам, выросшим у античной дороги – виа Эгнатиа. Коегде древнее полотно покрылось толстыми намётами пыли, проросло травой и деревьями, а в иных местах колея оголяла каменные, добротно уложенные плиты.
Бросив тяжёлый «льюис» на подводу, Авинов поморщился. Пыль. Она была везде – припорашивала листву сухого, пахучего леса, присыпала римскую виа и русские блиндажи, повисала в воздухе, отчего небеса гляделись мутножёлтыми. Прах накладывался на одежду, на сапоги, на лица, а струйки пота, смачивая эту противную, душную пудру, оставляли на щеках корочку грязи, стягивавшую кожу. «Скупнуться бы…» – подумал Кирилл. Духотища какая…
Скрипя камешками и пофыркивая, прошагал
