1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
себе и переступил порог.
С утра двадцать седьмого сентября небо заволокло тучами, обещая дождь, и Кирилл вышел на улицу в шинели. Революционный Петроград, уже не прикрытый темнотою ночи, объял его всем своим великолепием и убогостью. Резкий ветер поддувал выцветшие, поблёкшие транспаранты, висевшие на стенах с весны, и тогдашние лозунги – «Долой царя!», «Долой войну!», «Дайте хлеба!» – пошевеливались, белые на красном, словно ими попрежнему потрясали чьито руки. «Белые на красном», – мелькнуло у Авинова. Убийственное сочетание! Кровь с молоком…
Афиша на стене электробиографа
«Одеон» до того истрепалась и выцвела, что разобрать, на какую она синефильму зазывала, уже не было возможности. А вот вывески над магазинами почти все сохранились, разве что царские эмблемы были сбиты и сожжены на кострах – долой самодержавие! Да здравствует свобода!
Народу на улице хватало – людской гомон то усиливался, приближаясь, то отдалялся и делался глуше. На всех перекрестках собирались толпы, сами собой возникали летучие митинги. Скучающие солдатызапасники подпирали стены, щёлкая семечки с такой скоростью, что шелуха свисала с мокрых губ гнусными фестонами и опадала в солидные кучки на заплёванном тротуаре. Революционные солдаты зыркали изпод козырьков фуражек трусовато и пакостно, как крысы из щелей. Пьяницы и мужеложцы, марафетчики
и лодырюги, год назад призванные на службу, но так и не посланные в окопы, они горой стояли за большевиков – те обещали мир с немцами. И именно потому, что разложившиеся, развращённые нижние чины не знали дисциплины, они представляли опасность – большевики лишили их химеры совести, но оружието оставили… Кирилл сжал зубы и прошёл мимо, стараясь не встречаться взглядом с солдатнёй. Не помогло.
– Эй, стой, – послышался глумливый голосишко. – Слышь, ты, ахвицер?
Авинов шагал, стараясь не ускорять движения. Сердце забилось чаще.
– Стоять, кому сказал! – В голосишке прибавилось злости.
– Брось, Филька, – посоветовал другой голос, сиплый изза пьянок, – не связывайся.
– Щас! Будет тут всякая фря строить из себя!..
За спиной загрюкали сапоги. Кирилл наклонил голову и скосил глаза – догоняли двое. Сапоги не чищены, ремней нет, на галифе – пузыри… Вчера это были крестьянские сыны, сегодня – «бойцы революционной армии», а завтра? Штатные палачи ЧК?..
Авинов резко свернул в проулок. Обтерев о штаны вспотевшие ладони, он потащил изза пояса «парабеллум».
Солдаты выбежали, сутулясь, продолжая щёлкать «семки», и нарвались. Того, что бежал впереди, Кирилл сбил приёмом джиуджитсу, а заднему – плюгавенькому, конопатому, глазки с прищуром, – сунул дуло пистолета в мягкое, отвисшее брюшко.
– Нажать курок, Филя? – ласково спросил корниловец посеревшего «воина». – Не бойся, никто не услышит – жирок завяжет.
– Не… не… – залепетал солдат, роняя винтовку. – Не надо…
От страха присев, он издал неприличный звук – и бледное лицо его пошло красными пятнами.
– Фуу… – поморщился Авинов, отступая на шаг. – Обосралси?
Плюгавый замедленно кивнул.
– Кругом! – скомандовал Кирилл.
Солдат, как стоял раскорякой, так и развернулся – штаны его гадостно мокли сзади, переходя из хаки в цвет «детской неожиданности». Удар рукояткой пистолета под оттопыренное розовое ухо – и Филька рухнул на своего стонавшего напарника. Авинов даже патроны из винтовок не стал выщелкивать – противно было.
Быстро шагая, он пошёл дворами, ныряя под вывешенное бельё и обходя толстых прачек, пока длинной тёмною подворотней не вернулся на улицу.
Издалека накатывали бравурные марши – самодеятельные оркестры наяривали «Варшавянку» и «Марсельезу», не всегда по нотам, зато от души.
Хмурые тётки с кошёлками топтались в очередях к лавкам – хлебным, керосинным, молочным. Они устало ругались, напирая друг на дружку, пыхтя, толкаясь, словно от их нажима череда озлобленных людей могла укоротиться.
Авинов подошёл послушать группу военных и штатских, в которой орали громче всего. Речь держал невзрачный мужичонка. Вскочив на постамент, он обнял одной рукою бронзовый памятник, обильно меченный птицами, а другую немытую длань протянул к слушателям.
– Кто свергал Николашку Кровавого? – завопил он. – А рази офицерство не той же крови? Не от тех же дворян? Старые порядки рвать надо с корнем. Холуёв теперь нет!
– Офицеров перебить? – выкрикнул с места человек в шинели. – А воевать кому? Тебе? Без дисциплины войска нет, а толпой не повоюешь, пропадёшь только!
– Молчал бы уж, шкура барабанная! – рассвирепел мужичонка с
