1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
и «Стамболи», «Асмоловых № 7» и «Ферезли». Клад!
Правда, на табак был Евгений Борисович скуп. Чаем делился и сахарку отсыпать мог, а вот в куреве отказывал – такую характеристику выдал на Петерса полковник Ряснянский…
Строго поглядывая на Кирилла, Ларин выудил из поклажи наливку в плетёной фляжке, достал серебряные стаканчики. Тут и Кузьмич подоспел – выставил бутылку ракии на столик, мигом вскрыл «аглицкую консерву».
– Нус, поехали! – сказал тост Авинов.
Крепкая ракия подрастопила отчуждённость, напряг помалу отпускал штабскапитана.
Ларин, забившись в угол, бубнил чтото про гвардию, про георгиевские петлицы, а Исаев, сидевший широко, разлаписто, руки уперев в колени, щурился презрительно: «Да куды там… Гвардея тоже… Что гвардея, когда мы, сибирячки, с ашалонов Аршаву брали!»
Захмелевший Петерс вдруг прочистил горло, да и молвил с постной любезностью:
– Виктор Палыч, разрешите вам папиросу.
Кирилл до того удивился, что и слова не сказал – ухватил пальцами коричневую «пушечку» Асмолова да и сунул в рот.
– Благодарюс! – улыбнулся он, вытягивая из кармана свой кожаный портсигар, набитый турецкими пахитосками, изысканными «КараДениз». – Тогда и вы угощайтесь, Евгений Борисович!
Исаев чиркнул спичкой, поднося огоньку сначала «своему» капитану, а опосля – ларинскому.
Авинов курил редко, но папироска «от Петерса» была крепка, вкусна, душиста.
– Прелесть! – похвалил он табачок. – Сладенький дымок такой… Газообразный десерт!
В улыбке Евгения Борисовича уже не было прежней кислой приветливости. Он затягивался пахучим «КараДенизом» так, что западали щёки, и выпускал дым неторопливо, смакуя, щурясь и стряхивая пепел трёхгранным ногтём.
– Господа, слышали новость? – донеслось из соседнего купе. – Барона Врангеля назначили командующим Добровольческой армией.
– А выпивоху МайМаевского выгнали!
– Выпьем за командармдобра!
– Командармдобр телеграфирует из штарма начштабглаву…
– пробормотал Петерс, словно в скороговорке упражняясь. – Виктор, – неожиданно спросил он, ударяя пофранцузски, в последний слог, – а вы верите в нашу викторию?
Авинов подумал.
– Верилось мне зимой, – сказал он, – а ныне я уверен.
Сказал – и почувствовал лёгкий укол совести. Почудилось ему, что не его это слова были, «не почестному» выговоренные, – он будто произнёс заученный текст, пробуясь на роль Юрковского, которому, по легенде, полагалось сгорать от энтузиазма и стоя петь «Боже, царя храни!». А он сам был ли уверен?.. Если руку на сердце, то не очень. Надежда была, и ещё какая, и огромное желание победить, но та бессмысленная громада двуногих, противостоявшая Белой гвардии, пугала. У большевиков в залоге была вся Россия – заводы её и фабрики, склады, поля… И покорный народ, который миллионами забривали в Красную армию. Сумеют ли белые одолеть задуренную, умученную чернь, ползучее серое число? Возмогут ли?..
– Господа, господа! – бушевали соседи. – Мы едем на войну, а на войне… За победу, господа!
– Ураа!
– Баклажка,
запевай нашу боевую!
Высокий, совсем ещё детский голос зазвенел, выводя:
– Смелей, дроздовцы удалые…
И всё купе дружно подхватило:
– Вперёд без страха, с нами Бог!..
Дроздовцам отвели для постоя пустые дортуары Новочеркасского девичьего института – ни одной свободной казармы не нашлось, всё было забито офицерами и солдатами. Правда, генералквартирмейстер Кусонский не учёл, что в верхних дортуарах жили отрочицы, сиротыинститутки, которых княгиня Голицына вывезла из Смольного. Замотался.
Командовал 3м Офицерским полком седой ЖебракРусакевич, строгий, заметно подволакивавший ногу, простреленную под Мукденом. Увидав пепиньерок
в серых платьях, в белых передниках и пелеринках, стайкой бежавших по блестящему паркету, полковник крякнул. Сказал, пощипывая ус:
– Господа, мы все бывалые солдаты. Но стоянка в девичьем институте, на мой, по крайней мере, век, выпадает впервые. Впрочем, каждый из вас, без сомнения, отлично знает обязанности офицера и джентльмена, которому оказано гостеприимство сиротамихозяйками.
Дроздовцы чинно разместились на ночлег. Добродушный капитан Китари, с длинными, обвисшими усами, одетый мешковато, словно форма была с чужого плеча, вздохнул мечтательно:
– Поесть бы…
И тут же, словно исполняя его желание,
