1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
цепи с «пятоармейцами», широким разливом пошли в атаку на врага.
Стало потише – артиллерия белых перестала мешать землю с небом. Смолкли и пушки красных. Но это было истинное затишье перед бурей – каппелевцы наступали силою огня и железа.
Зелёные туши танков ползли в разрывах цепей, поводя дулами орудий и пулемётов. «Белый солдат», «Тигр», «За Русь Святую», «Доблестный уралец» – каждый «ромбус» был наречён посвоему, будто сухопутный корабль. Изредка постреливая из пушек, пуская пулемётные очереди, танки пёрли неудержимо, и чудилось, их железный поток не остановить ничем.
А от Романовского железнодорожного моста, перекинутого через Волгу, накатывал тяжёлый бронепоезд «Святой Георгий Победоносец», ворочая орудиями.
Цепи 1й и 5й красных армий смешались, сбились в толпу. И грянул гром…
Изза Волги прилетели двухмоторные бомбардировщики «гота», несясь чёрными яйцами авиабомб. А ещё выше летело звено воздушных кораблей «Илья Муромец» – три «богатыря» сразились с красными бронепоездами, сбрасывая на них двадцатипятипудовые бомбы. Мощные паровозы типа «Эр» попытались было сманеврировать, но тучи огня рвали составы на части, подбрасывая вагоны и ломая их в воздухе, сбрасывая под откос, выжигая до гнутых остовов. С отвратительным скрежетом, перебивая даже адский грохот разрывов, лопалась броня, выметывая бешеное пламя. «Красный ураган» скрутило, грузно опрокидывая, выламывая сцепки. Подбитый бронепаровоз скрылся в облаке грязнобелого пара…
Авинов смотрел на всё это инфернальное действо, оцепенев, как и его конь, – бедный гнедок мелко дрожал, изредка всхрапывая.
Мимо, оступаясь и падая на склоне, ничего не видя, пробежал Межиров – без винтовки, без фуражки, волосы всклокочены. Проскакал комэска Тоникс, правя конём одною рукой, другая висела плетью. Начался великий драп.
– Танька! – возопил ктото. – Братва, танька идёть!
Из рощицы неподалёку, подминая гусеницами подлесок, вылез танк. Толпа бегущих распалась надвое – и припустила ещё шибче, бросая всё – оружие, скатки шинелей, манерки, котелки…
Поворотил коня и Авинов – ему не улыбалось пасть от рук своих же. Гнедок заржал и понёсся, как ветер, как вихрь революции…
…На маленьком полустанке, где, кроме водокачки да железнодорожной будки, ничего больше не было, красноармейцы утишили свой бег – просто не было сил. Шатаясь, все прятались, боясь открытых мест, – мобилизованные крестьянские парни были потрясены настолько, что едва не теряли рассудок. Им, в двадцать лет впервые увидевшим паровоз, тяжёлый бомбардировщик казался взаправдашним Змеем Горынычем, а танк представлялся закованным в сталь огнедышащим чудищем, колесницей диавола.
Наступила ночь и равно укрыла всех: и белых, и красных. Поужинав консервами, Авинов залёг спать в пустой теплушке – бойцы не решались приблизиться к вагону, вообще выходить на открытое место, к путям.
Навалив соломы под бок, Кирилл развалился, как в мягком пульмане. Гнедок пристроился неподалёку от нового хозяина, у дверей, деликатно хрупая сеном. Помахивая фонарём, приблизился будочник, покашлял както уж очень знакомо: «Кхымкхум…»
– Кузьмич? – тихо окликнул Кирилл.
– Я, вашсокродь.
– Да тише ты!
– Нешто мы без понятия? Проверился я, никого… Даа, кордебаталия вышла славная! Громыхало так, что я уж, грешным делом, подумал, конец приходит его высокоблагородию. Ан нет, выдюжил!
Авинов поймал себя на том, что улыбается.
– Как там наши?
– 3й Офицерский в Самаре стоит, а Врангель с золотом каппелевским в Царицын подался. Теперича со всеми расплатимся. А! Чемоданчикто Петерса, который с табаками, пострадал! Даа! Осколком все папиросы изнахратило. Дюже Ларин убивался… Чойто я разговорился не по делу. Ну, вы спите, спите, а я пойду, моё дело стариковское… Кхымкхум…
…Раннее утро было хмурое, туманное, сырое, тёмные ели за станцией будто не отпускали ночь. Чуфыканье паровоза Кирилл разобрал сразу, поднял голову и прислушался – эшелон приближался с запада. На высоких тонах прорезал тишину свисток, но встречать поезд вышел один Тухачевский. Командарм был в рваной гимнастёрке, с рукой на перевязи. Потоптавшись, он скрылся в лесу – оттуда тянуло дымом костра и готовки.
Подав на станцию длинный состав из вагонов третьего класса, паровоз зашипел, замер, пыхтя и отдуваясь. В облаках пара показался человек во френче, ладный и подтянутый, словно сошедший с картинки в «Ниве». Шаркая и охая, его провожал Исаев. С поклоном указал на Авинова, отряхивавшего солому с волос.
– Вы Юрковский?
Кирилл похолодел.
– Я Юрковский.
Человек во френче вежливо попросил мандат. Внимательно изучив подпись Троцкого,
