1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
в походы – через Персию на Индию, через Польшу – на Европу! А самое страшное заключается в том, что они уже на полдороге к сей заветной мечте! И ещё неясно, кто стоит за ними. Ленин закрутил октябрьскую карусель на немецкие марки, а чем, интересно, платят Троцкому? Долларами? Или фунтами?
Главнокомандующий Добрармией Московского района хмуро покивал.
– Иначе говоря, – сказал он, морщась, – вы выбрали наименьшее из зол?
Авинов согласно склонил голову.
– Не скажу, что целиком на вашей стороне, – пробурчал Буки, – но и выглядеть торопыгой тоже не хочу. Понимаю, что комиссары ещё очень сильны. Очень. К зиме в Красной армии насчитают полтора миллиона штыков! Вроде бы и спешить надо изо всех сил, пока они не забрили три, четыре, пять миллионов, но… Нельзя. Хорошо, Веди. Чем мы можем помочь?
– Не сегодня завтра в Москву прибудет мой связник с документами на имя Исаева. Устройте его.
– Сделаем, – пообещал Буки.
Чудесным воскресным утром Авинов наконецто собрался «за город». Мысль о комфортной поездке на авто Кирилл отмёл сразу – неохота было «светиться». Свернёшь ты с Каширского тракту, и что? Куда спрячешь машину – огромный «вещдок»?
Поэтому штабскапитан, как простой советский человек, отправился в Горки с Павелецкого вокзала.
В зале ожидания воняло хлоркой, сырым сукном армяков и портянками, клубы смрадного махорочного дыма поднимались к облупленному потолку. Бойцы заградотрядов и агенты трансчека бдили вовсю, высматривая нарушителей революционной законности. Отъезжающие выстраивались на загаженном перроне, обложившись мешками да чемоданами, – готовились штурмовать поезд. Авинову было легче – не отягощённый ручной кладью, он пролез в вагон и даже занял сидячее место.
Пассажирами ехали, в основном, горожане – пугливые, они неумело переодевались в крестьян, а везли с собою чемоданы да баулы с тряпьём, солью, мылом, иголками и прочим товаром, имевшим хождение на селе. А что было делать? Совнаркомовские пайки давали известно кому, а простой народ питался одной перловкой да ржавой селёдкой, запивая яства сии морковным чаем… Вот и устраивали москвичи «смычку города с деревней», обменивая часы с кукушкой на глечик сметаны.
Совершив натуральный обмен, как во времена пещер, городские не поедут обратно на поезде – на вокзале их ждала железнодорожная «заградиловка», боровшаяся со «спекулянтами». Отчаявшихся людей, не знающих, как накормить семьи, избивали ногами и прикладами, отбирали продукты, сажали или расстреливали на месте.
Пассажиры, не знакомые друг с другом, мрачно молчали, косясь друг на дружку. Авинов без кожанки, одетый под красноармейца, воспринимался ими как свой. Да и невозможно же всё время бояться – устанешь.
Паровоз еле тащился, погромыхивая расхлябанным подвижным составом. Кирилл ехал в бывшем вагонересторане, ободранном, со снесёнными перегородками. На грязном полу были расставлены стулья – вот и вся плацкарта.
Проехали станцию Коломенскую, Бирюлёво, Расторгуево… На станции Герасимово поезд содрогнулся, лязгая и жалобно скрипя. Его остановка, подумал Авинов. Не оглядываясь, он вышел на заплёванную платформу – привычка цвиркать слюной под ноги стала у советских людей вторым по охвату поветрием после всеобщего лузганья «семок». Территорию они метили, что ли?..
За телеграфным столбом штабскапитан оглянулся. Никого. Состав уже отъезжал, шатаясь и дёргаясь. Сипло пыхавший паровоз тащил за собою вагоны, как раздражённая мамаша – выводок детишек, взявшихся за руки.
Авинов неторопливо зашагал набитою дорогой, что тянулась между берёзовым лесом и сжатым полем. Страху не было. Пока.
В бывшем имении «Горки» располагалась «санатория», где комиссары поправляли здоровье. Чтобы попасть сюда, надо было иметь билет с печатью, подписанный наркомом земледелия. У Кирилла такая бумажка имелась.
Остановившись, он втянул носом воздух. Хороший воздух. Пахнет сеном и чемто терпким, вяжущим, горьковатым. Маленький Кирюша, бывая в дедовой усадьбе, любил растирать в пальцах смородиновый лист – и нюхать…
Надо же… Отсюда до Кремля какихто тридцать вёрст, а кажется, что отъехал на десять лет в прошлое.
Вздохнув, Авинов пошагал дальше, выходя на Берёзовую аллею. Поразмыслив, он свернул в рощу. Слава богу, не осень, листья не шуршат под ногою…
Усадьба стояла высоко над обрывом, спускавшимся к речке Туровке, впадавшей в Пахру. Густая поросль из лип, вязов и клёнов засквозила, открывая вид на западный фасад Большого дома – изящную колонную лоджию с балконом. Перед домом раскинулась площадка, размерами годная для игры в лаунтеннис, обрамлённая балюстрадой. За нею спускался довольно крутой склон, открывался
