1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
пчёл трудовых»? А тебе не кажется, Игорь, что ты путаешь свободу с распущенностью и безответственностью? Полюбились, как собачки во дворе, – и разбежались! А ежели дитятко родится – государству подкинем, пущай воспитывает… Не спорю, жить так легко, но ведь и унизительно же!
– Дичее дикого, – высказалась Крупская, незаметно подошедшая к компании.
Аня Новикова обернулась к Ленину с немым вопросом. Ильич осторожно потёр руки, словно умывая их.
– Мы, коммунисты, – сказал он, – понимаем свободу в любви как свободу от финансовых расчетов… От матегиальных забот… От религиозных предгассудков… От предгассудков общества. Мне кажется, что в половой жизни пгоявляется не только данное природой, но и привнесённое культурой человека. Да, да, вот где гвоздь – культура!..
А до обобществления и отчуждения женщин мы пока ещё не доросли.
– Владимир Ильич, – взволнованно спросила Литвейко, – скажите, а скоро мы коммунизм построим?
– Не ского, – ответил Ленин серьёзно. – Думаю, к тридцатым, к согоковым годам поспеем.
– Уу, так долго! – разочарованно откликнулась молодёжь. – Это ещё сколько ждать!
А Кирилл смотрел на Ильича и думал, как же трудно бороться с врагом, который тебе симпатичен. Авинов не разделял фанатической ленинской веры в собственную правоту, хотя и понимал этого человека. Ведь Ленину скоро полтинник стукнет, а он всю молодость, всю жизнь сгубил в словопрениях, чёртов профессиональный революционер! В январе семнадцатого Владимир Ильич грустно вздыхал, то ли в Женеве, то ли в Париже:
«Не дожить нам до революции в России, коли и свершится она, то лет через двадцать…» И вдруг – Февраль! Интеллигентыболтуны, эсеры да кадеты до того заболтали империю, что та рухнула под тяжестью извергнутых словес, а потом «временные» ещё полгода обсуждали, как же им назвать новое государство российское…
Керенский с цветами и музыкой встречал спешно прибывших большевиков. Так и не понял, дурак, что приехали могильщики его цветастых «рреволюционных» идей.
А Ленин спешил воспользоваться подарком судьбы, подарком прогрессивного дурачья – работал, как бешеный, на износ, буржуазную революцию обращая в социалистическую, а империалистическую войну – в гражданскую.
Владимир Ильич торопится воплотить в жизнь свои мечты о высшей форме общества, где человек человеку – друг, товарищ и брат, и разве Кириллу Антоновичу чужды эти грёзы? Разве он сам не очарован тем же зовом Нового мира, Мира Справедливости?
О, ещё как! Только его дорога в прекрасное далёко не большевистская, она иная, долгая и трудная. А Ленину некогда ждать! Вождь ломит напрямую, по миллионам трупов, по колено в крови…
А обитатели ночлежек, работяги, что пашут, как проклятые, их жёны с большими от голода глазами, их рахитичные дети – они не за тот же короткий путь? «Смерть буржуазии!» – это от сердца…
…Так и день прошёл – за готовкой да за дежурствами, за мыслями вслух и про себя.
Поздно вечером Авинов уединился в маленькой комнате, где вся обстановка состояла из огромного дивана. Притащив с собою одеяло, он разделся и лёг, чуя, как притягивает его постель после ночи в стогу.
Сразу уснуть не получилось, а потом скрипнула дверь. Кирилл бесшумно запустил руку под подушку, нащупывая парабеллум, – и оставил пистолет в покое. Это была Аня.
– Ты спишь? Вика…
– Пытаюсь, – слабо улыбнулся Авинов, подумав: «Везёт же мне на большевичек…»
Девушка зашуршала одеждами, скидывая их на подоконник, попрыгала на одной ноге, стягивая чулки, – и пробежала на цыпочках к дивану, ладонями прижимая подпрыгивающие груди, юркнула под одеяло, прижалась, тёплая и гладкая.
– Вика…
Кирилл в этот момент не испытывал угрызений совести и греха за собою не числил. Два чувства жили в нём – растущее желание и тающий страх. Девушка не распознала подмены любовника – её руки нетерпеливо гладили Авинова, шаловливые пальчики забирались в самые потаённые места, дыхание становилось прерывистым, а губы сохли.
Аня оседлала его, направляя член, и вот вскрикнула, изогнулась, приникая и отстраняясь в благословенном ритме. Кирилл оглаживал её груди, похожие на опрокинутые чаши. Теребил набухшие соски, гладил узкую спину, стискивал ягодицы.
– Давай подругому, – выдохнула девушка и слезла с него, стала на коленки. Приникла к нагретой постели, отклячивая круглый задик. Кирилл положил ладони Ане на бёдра, дожидаясь, пока неумелые ручки нашарят между ног, обхватят, введут…
– Аах… – горячий выдохвскрик огласил комнату.
Авинов совершал самые восхитительные возвратнопоступательные движения, девичьи стоны распаляли его всё пуще и пуще,
