1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
он. – Хлебушек прячем?
– Как можно, – смиренно ответил староста, теребя в руках растерзанную заячью шапку, до того заношенную, что от меха одни клочки торчали. – Выгребли всё до вас, гражданинтоварищ, веничками смели до последнего зёрнышка…
– И чего это мы – кулачьё? – плаксиво спросила баба, закутанная в белый платок поверх невзрачного серого платья. – Ни коровы, ни лошади, ни плуга, ничего нема!
– Чего ж вы по второму разуто? – раздался голос из толпы. – Три шкуры содрали, теперича за четвёртой пожаловали?
– Разговорчики! – прикрикнул Хлюстов. Вынув список, он стал зачитывать фамилии каменцев, зачисленных в кулакимироеды: – Соркин! Яичников! Воловик! Сапацкий!
Названные робко протискивались вперёд, дюжие продотрядовцы хватали их и валили наземь, задирая рубахи. Возницы уже спрыгивали с телег, разминая руки, и принимались стегать мужиков, рассекая кожу на худых лопатках, на острых позвонках. «Кулаки» только вздрагивали, мычали, кусая бороду или пыльную траву.
– Папахин! Кравцов! Ачканов!
Новых и новых «укрывателей» бросали в пыль, секли нещадно, полосуя жилистых крестьян вдоль и поперёк. Бабий вой и плач поднимался всё выше, делался всё громче и безутешней.
Неожиданно из церкви показался длинный как жердь священник, совсем молодой ещё. Он медленно, немного даже торжественно зашагал к заготовителям, держа перед собою крест.
– Поп! Поп! – принялись пихать друг друга продотрядовцы. – Глянь – длинногривый!
Вздымая над собою распятие, священник закричал:
– Опомнитесь! Не творите зла смиренному, ибо грех сие! Не потворствуйте дьявольскому наущению…
Он не договорил – загремел револьвер Красной Сони. Пули впивались в худого иерея, будто гвозди вколачивались в доску чёрного гроба. Сложившись пополам, священник упал в пыль, так и не выпустив креста.
– Прости им, Господи… – донёсся до Авинова клекочущий голос. – Ибо не ведают… что творят…
Оханье пронеслось по толпе, заплакали малые детишки.
– Вижу, не помогает… – зловеще протянул Хлюстов. – Ты, ты и ты! Лопаты в руки – и яму копать! Живо!
Крестьяне, бледные до синевы, принялись долбить утоптанную землю. Когда яма, подозрительно схожая с могилой, углубилась до полусажени, продкомиссар скомандовал:
– Вы, двое, вылазьте! А ты отдохни!
Двое захекавшихся мужиков проворно покинули раскоп. Третий тоже было полез, кривя рот от ужаса, но заготовители со смехом сбрасывали его обратно, укладывая на дно ямы тычками прикладов. И снова заширкали лопаты, сбрасывая землю обратно, погребая заживо человека, повинного лишь в том, что пролетариату хочется кушать.
– Да что ж вы творите, ироды! – взвился отчаянный крик.
Рыхлая насыпь поднималась и опускалась, толкаемая обезумевшей плотью. Крики хоронимого были глухи и неясны, но вот затихли и они, задавленные сырою землёй.
Кирилл спешился, захлестнув повод вокруг столба, удерживавшего косой тын. Он заметил в толпе лица двух человек, которые в Москве изучал по плохоньким фотографиям. Партизаны из 2й Повстанческой. Тот, что слева, – это Авдеич, Авдеев, прапорщик из солдат, а справа – Тулуп, простой крестьянский парень. Неспроста они тут, ох, неспроста…
Быстро подойдя к Тулупу, Авинов прямо сказал:
– Проведёшь к Токмакову?
Тулуп качнулся лишь, перебарывая желание скрыться в толпе. Злые глаза его сверлили Кирилла двумя карими буравчиками.
– Пошто тебе Токмаков, – процедил он, – сволота большевицкая?
Авдеич мягко отшагнул в сторону, суя руку за полу зипуна.
– Спокойно, – холодно сказал штабскапитан. Дуло маузера глянуло на Авдеева в упор, и тот замер. – Спокойно. У меня для Токмакова есть важные вести…
– Ой, тётенька, не надо!
Этот внезапный крик продрал Авинова, как железной щёткой. Резко обернувшись, он увидел мальчишку, попавшего в захват Красной Сони и брыкавшегося изо всех сил. Мальчиш был одет в бушлат на голое тело, латанные портки и лапти. Этот фантастический наряд никак не выделил бы его из стайки крестьянских детей, если бы не серая гимназическая фуражка. Руки Авинову резко скрутили, вырывая пистолет, а «гимназист» всё верещал:
– Не надо! Не надо! Не наадоо!
Худущий парень, наверное брат старший, вырвался из толпы, и в этот момент Гельберг выстрелила. Мальчишка, ухваченный жирным локтем Красной Сони, дёрнулся, изо рта у него пошла тёмная кровь.
– Неет! – завизжал старшой, оседая на колени в пыль. – Нееет!
Но младший уже поник безвольным телом, распростёрся в пыли.
Это и стало последней каплей, переполнившей чашу крестьянского терпения. Кирилл смотрел на площадь, согнутый в три погибели, и наблюдал всё как на экране
