1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
банки, он скомандовал:
– Налетай!
Это была роскошь – по банке корнбифа в руки! Кирилл нежно, щепетно взял пластик розовой ветчины, переслоенной пергаментом, и отправил в рот. Господи, как просто человеку испытать наслаждение жизнью! Просто поголодай – и поешь, вот так, один на один с консервной банкой… А потом – чаёк! Настоящий, запашистый, с сахаром, с печеньем…
– Вот ведь, буржуи недобитые, – хмыкал Талала. – Чего б такто не воевать?
Настроение у экипажа беглой канонерки резко пошло вверх. Даже плицы колёс, чудилось, зашлёпали живее…
Ниже впадения Пинеги Северная Двина разошлась, будто расплелась, на множество проток и русел. Изобилуя плоскими островами и пожнями, долина реки раздвинулась за горизонт. На подходе к Архангельску воды слились воедино, чтобы у самого города вновь разойтись запутанным лабиринтом дельты.
Названия архангельских предместий поражали слух: Цигломень, Чубола, Талаги, Маймакса… Никакой руси, сплошные лопь да сумь!
Суровые пейзажи Севера впечатляли своею скудной красочностью, неяркой, в дватри цвета, живописностью и скромным величием. Здешние края были пасынками природы – отлучённые от тепла южных широт, они брали за душу не буйным роскошеством жизни, а строгою простотой. И, когда по правому берегу встал город, это было как явление чуда. Высокие каменные дома с колоннами перемежались крепкими деревянными усадебками, луковки церквей почти касались низко клубившихся туч.
Звенели и ширкали паровые пилы в Маймаксе, звякали и тренькали трамваи, публика гулко топала по деревянным тротуарам. Ещё один трамвайчик, уже речной, пересекал Двину от железнодорожного вокзала на левом берегу до городской набережной на правом.
У причала стоял американский крейсер «Олимпия» и несколько английских канонерок, но союзники не вмешивались в разборки между «туземцами». Королевские стрелки Гемпширского полка охраняли бесконечные склады или вили петли по набережной, заводя знакомства с местными барышнями, но глаза не мозолили.
– Может, к Маймакше жавернём? – неуверенно сказал Талала.
– А что там?
– Пролетарии там…
– А где ж они раньше были, пролетарии эти? Позарывали винтовки на огородах – и ждали, чем всё закончится. Идём в Соломбалу – портовые покрепче.
– Мимо крейшеров… – поёжился беззубый.
– Могут и не заметить – интервенты должны были уже привыкнуть к нашему бардаку…
И впрямь – «Мурман» неторопливо прочапал на виду у всего города, пока не свернул в речку Кузнечиху, отделявшую Соломбалу. Выбрав дальний закуток, где у причалов сгрудились облезлые шхуны и зачуханные буксиры, канонерка пристала к берегу.
– Ждите пока здесь, – распорядился Авинов, – а ты, Даниил, пойдёшь со мной. Бывал тут?
– Приходилось, – кивнул Эктов.
Спустившись по сходням, комиссар и кондуктор отправились на поиски борцов с интервентами Антанты и белогвардейцами, однако здесь, на рабочей окраине, где тон задавали портовики, никто особо и не прятался. Соломбальцы, все какието встрёпанные и злые, то и дело собирались в кучку, ругая власти и неся однообразный революционный вздор – про то, как им ущучить «гидру контрреволюции», как дать отпор «загнивающим империалистам», как разить «белобандитов, хотящих обратно посадить нам на шею помещиков и капиталистов!».
Пройдя по всей Преображенской улице, Кирилл с Даниилом вышли на Центральную площадь. Здесь они застали очередной митинг. Какойто эсер или кадет трепался с дощатой трибуны о свободе, а работяги освистывали этого деятеля, толкуя о насущном – о жратве. Эсера прогнали, и на шатучий помост взошёл человек в чёрном бушлате.
– А я его знаю! – обрадованно сказал Эктов. – Это Дрейер, Николай Саныч!
Авинов заинтересованно глянул на оратора. Николай фон Дрейер, широкоплечий, рослый, с пышной шевелюрой, рано пробившейся в седину, был из тверских дворян. Поручик по Адмиралтейству, он в прошлом году пригнал из Канады новенький ледокол «Святогор»,
а ныне заделался его капитаном.
Однако эта морская душа была отравлена марксизмом. Ещё в юности Дрейер пострадал за свою «веру» – ему одному из всего выпуска не присвоили звания мичмана и не вручили офицерский кортик.
Дрейер говорил рублено, могучим, раскатистым голосом:
– Белогвардейцы продались Антанте. Они верно служат англофранцузским империалистам. Нам, военморам и рабочему классу, с ними не по пути! Мы должны держать курс на Советскую власть!
Портовые рабочие и матросы радостно взревели, и тут их голоса перебили гортанные вопли, свист, гиканье, конский топот. Изза угла Никольского
