1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
диванами и застеклёнными шкафами. Лампы тут не горели, но и темно не было – три больших окна доносили свет Смольного и красноватые отблески костров. И гул, то спадавший, то достигавший грозного крещендо, наплывал со всех сторон, поневоле настораживая, взводя все нервы.
– Тебя это тоже возбуждает, да? – прошептала Даша, торопливо снимая пальто, стягивая платье, сбрасывая ботиночки, скидывая трусики, скатывая чулочки.
– Да, – признался Кирилл. Ему было странно и страшно раздеваться в штабе революции, но это придавало обычному прелюбодеянию оттенок запредельной порочности.
– Скорей, скорей! – задыхалась девушка. – Ооо! Ещё… Ещё!
Авинову было и стыдно, и приятно, и боязно – он овладевал Дашей, тискал её сильное, налитое тело, а сам прислушивался, таил дыхание. Но извечная опаска любовника лишь растянула взаимное удовольствие – сначала Полынова кричала, потом ахала и стонала, а после раскинула руки и улыбалась блаженно, не раскрывая глаз, отдаваясь вся, до донышка.
Потом они долго лежали, остужая разгорячённые тела, унимая смятение душ. Охолонувшись, обнялись снова, друг друга согревая. Когда Кирилл пришёл в себя, он тут же почувствовал угрызения совести. Его долг был – стоять сейчас у Литейного моста вместе с текинцами и поджидать «вождя». А вместо того, чтобы исполнить важное задание, он похоть тешит…
– Одеваемся? – прошептал Кирилл. – Мм? Дева революции?
– Неа… Я ещё хочу.
– Кануна?
– Тебя!
Утомлённые тела, уже насытившись друг другом, распалялись неохотно. Однако Кирилл освоился в непривычной обстановке – и перестал замечать галдёж за стенами. Утолив жажду близости в горячечном порыве, теперь он больше никуда не торопился, а нежно ласкал девушку – то грудь сдавит, то сосок сожмёт, то попу погладит, то шею поцелует.
И вот они снова угодили в тёмный и жаркий провал любострастия. И снова вернулись в явь, изнемогшие, но довольные.
– Слышишь, милый? – прошептала Даша. – Ты слышишь?
Приятно утомлённый Кирилл понял, о чём говорила его возлюбленная, и ответил:
– Слышу.
– Это революционные громы! Перуны!
– Болтуны, – простодушно и прямо брякнул Авинов, но девушка не обиделась. Улыбнувшись снисходительно, она сказала:
– Люди, не познавшие свободы, спешат выговориться. Народ безмолвствовал веками, а ныне он вышел на улицы, и все слышат его грозный глас, глас Божий!
– Кто – все? – поинтересовался Кирилл. – Царя скинули, а «временным» прислушиваться недосуг – заигрались они в свои глупые игры. Правительство… Сама же знаешь, оно у нас как сито – мука отсеялась, а сор и жучки остались. Министры наши сплошь ничтожества или предатели, а те, кто честны, более всего походят на мягкотелых медуз, обожающих планировать, рассуждать, обговаривать, а как до дела доходит, они сразу скучнеют и – шасть! – в сторонку, мировые проблемы решать. И кому ж тогда слушать? Революционерам? Эсерам да эсдекам, обожавшим шляться по Лондонам и Парижам? Приятно, наверное, бороться с самодержавием, сидя в кафе на бульваре СенЖермен! А на что ещё способны революционеры? Бомбы кидать в «сатрапов»? Экспроприировать экспроприаторов? Ну, ломать – не строить!
– Первым делом, – важно сказала Даша, – надо взять власть! А уж потом эту власть употребить на благо народа. Не волнуйся, Кир, мы слышим глас Божий!
– Знаешь, что самое неприятное? – вздохнул Авинов, потихоньку одеваясь. – Самое неприятное заключается в том, что глас сей неразборчив. Вы слышите нечленораздельный рёв толпы и толкуете его посвоему, вкладываете нужный вам смысл. Вы говорите: «Раздался стон народный!» – а это не стон, это мат и вой, тупое пьяное мычание.
– Ты не любишь народ, – сказала с осуждением Даша.
– А кто его любит? – пожал плечами Кирилл. – Как вообще можно любить множество людей? Любят одного или одну. Вот я тебя люблю.
– Правда? – спросила Даша с неожиданной робостью в голосе.
– Истинная. Пошли?
– Пошли. О, уже десять часов! – Девушка замешкалась, не досказывая, но всётаки договорила: – Тебе было хорошо со мной?
– Очень! – честно признался Кирилл.
Даша на секундочку прижалась к нему, подлащиваясь, и пошагала к дверям, покачивая бёдрами. Пальто своё она несла на руке.
За порогом комнаты парочку снова закрутил человеческий муравейник, потоком людским снёс по лестнице на второй этаж и выбросил возле иногороднего отдела ЦИКа.
– Товарищ Рахья! – радостно воскликнула Даша.
Медлительный светловолосый парень обернулся и приложил палец к сжатым губам. У порога стоял сухощавый, невысокий мужичок еврейского обличья, усатенький, с бородкой, одетый во всё кожаное – сапоги, штаны, куртку и кепку.
