Корниловец. Дилогия

Захаров мощно размахнулся – и Кириллу удалось то, чего позже повторить не выходило: он мгновенно выдернул изза пояса любимый «парабеллум». Два выстрела прогрохотали, сливаясь в один. Кексгольмец с пробитым сердцем умер сразу. Красноармеец слева быстро нажал на курок, но поспешил – пуля прошла мимо, расколачивая рамку фотографии царской семьи, висевшую на стене. А вот Авинов не промахнулся.
Взвыв от страха, третий красноармеец отступил в спальню, да так и полетел к кровати, когда пуля разорвала ему горло.
– Ссука…
Артифексов судорожно жал на курок винтовки, пока до него не дошло, что магазин пуст. Крутнувшись на месте, поскуливая, Григорий ухватился за ручку засова. Пуля раздробила ему череп.
И тишина…
Оглушённый, Кирилл стоял и покачивался под толчками крови, разогнанной сердцем, бешено колотящимся в груди. «Всё… Всех…» – мелькало у него.
Сильнейшим желанием Авинова было сесть и долгодолго не вставать, но и задерживаться в хателовушке тоже не хотелось. Собрав «маузеры» (пригодятся в хозяйстве…), подхватив свою винтовку, Кирилл покинул выморочную хату. Дважды выморочную.
– Чтоб вас всех!.. – с чувством выразился поручик.
Погибших белогвардейцев схоронили в братской могиле. Суровый Христофор Файда, приказной из забайкальских казаков, бросил на могилу последнюю лопату земли, и священник, совсем ещё молодой человек, завёл отходную молитву:
– Новопреставленных рабов Божьих, православных воинов, за веру и Отечество на поле брани живот свой положивших: Александра, Даниила, Василия, Юрия… и их же имена Ты, Господи, веси, в недрах Авраама учинить, с праведными сопричтет и нас всех помилует и спасёт, яко благ и человеколюбец…
Добровольцы старательно заровняли могильный холмик. Двое казаков, громко сопя, поставили скромный крест из обтёсанных кольев, а кадет Васнецов вывел на нём чернильным карандашом имена захороненных бойцов.
Замелькали руки осенявших себя крестным знамением – и снова в поход.
Добрармия продвигалась по землям Кубани. Здешние степи отличались от донских – исчезла ширь и даль, холмы пошли волнистые, с колючими зарослями ежевики и терна. Купы ив и ольхи заслоняли мелкие речушки, у бережка тронутые ледком.
Миновали станицу Плотскую, маленькую и небогатую. Прошли Ивановскую – станичники щедро угостили добровольцев, и не только хлебцем да молоком, было и что покрепче. Старые казаки запевали:

Оставим мы станицу,
У Подкумка, у реки.
На австрийскую границу,
В путьдорогу, казаки…

А добровольцы выдавали своё:

Так за Корнилова! За Родину! За веру!
Мы грянем громкое «Ура! Ура! Ура!»

Празднично было на улицах Ивановской, весело. Кирилл уже и припомнить не мог, когда в последний раз отдыхал душою, глядя на поющих людей, радовавшихся жизни. Иные и в пляс пускались – носились по кругу в наурской лезгинке, под свист, под смех, под дружные хлопки. У плетня кучка юнкеров пила молоко из жестяного ведра…
Но вот войско шумно построилось. На прощание казачки отсыпали добровольцам тыквенных семечек – шелушите по дороге, всё короче путь!
А путь лежал к железной дороге Ростов – Тихорецкая. По линии курсировали бронепоезда «красных» – и все спрашивали себя: а поспеет ли «Орёл»? Прикроет ли? Надежда на это была, но рассчитывало командование только на себя, а посему армия выступила в восемь вечера.
– Господа, – серьёзно сказал Марков, – приказано – ни одного слова и не курить ни под каким видом – будем пробиваться через железную дорогу.
Полки вышли, двигаясь в полной тишине. Тёмные ряды фигур шагали в ночном мраке, цепляясь винтовками, звеня штыками, толкаясь и спотыкаясь.
Кирилл не чувствовал особой усталости, просто холодно было и сильно хотелось спать.
Монотонное шатание вокруг усыпляло. Случалось, что Авинов закрывал глаза и ступал по инерции. Мысли путались, тело легчало, находясь в странном полусне. Натыкаясь на соседа, Кирилл вздрагивал, широко открывал глаза, но видел всё то же – ритмичное колыхание вокруг, мерцающие звёзды вверху.
Рассвет подкрался незаметно – высветлил небо на востоке, затеплил зарю. Расплывчатые силуэты, обступившие Авинова и шагавшие с ним в ногу, стали явью. Армия шла без остановок, без шума, только лёгкое покашливание раздавалось в рядах и шеренгах, растворяясь в топоте множества сапог.
Впереди проявились здания станции Леушковской, горбатые и низкие.
– Рота, вперёд! – негромко скомандовал Тимановский. –