1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
чистейшей воды, ледяной и шипучей. «Ачису» – говорили про неё кочевники – «кислая вода», а вот кабардинцы нашли куда более возвышенное прозвание – «нартсанэ», что значит «богатырский напиток».
Напившись вдосталь, полковник крякнул довольно, поднялся, отряхивая влагу с рук, и огляделся, щуря зоркие глаза.
Его «волчьи сотни» стояли в черкесском ауле – сакли были разбросаны по узкой извилистой долинке, зажатой пологими лесистыми склонами гор. Перепутаница домов, полей и огородов покрывала долину лоскутным одеялом с бахромою садов.
За распахнутыми воротами дома Устоковых, где нашёл приют Шкуро, прямо на улице малышня играла в гур и кричала – те, кто постарше, захватили ямки, вырытые в снегу, и гоняли младшего, не давая ему забросить деревяшку в пятую, свободную копанку. Через улицу, на «мужской скамье», восседали трое аксакалов. Углядев полковника, они сдержанно поклонились.
Андрей Григорьевич довольно ухмыльнулся – ему нравилось людское внимание.
Небольшого роста, молодой, нервный, весёлый, беспечный, с простым лицом, загорелым и обветренным, с длинными жёлтыми усами, Шкуро подкупал своей удалью и бесшабашностью. Казаки и даже горцы тянулись к нему, свято веря в удачу Андрея Григорьевича. Позовёт их ад тушить с ведром воды – пойдут! И загасяттаки пекло!
– Эй, Тагир! – окликнул Шкуро своего кунака.
– Ы? – откликнулся Тагир. Разморило черкеса – закутавшись в бурку, он пригрелся на солнышке.
– По сёлам проехался?
– Ыгы.
Тагир Устоков скинул бурку, оставшись в белой черкеске и папахе.
– Село Бешнагир даёт пятьсот винтовок с патронами, – неторопливо доложил он, – селяне из Донского – лошадей и пятьсот бойцов.
– Смаачно! – зажмурился Шкуро. – Ладно, собирай наших. Я в кунацкой буду.
По скрипучим ступеням он поднялся в кунацкую – большую комнату, у одной из стен которой громоздилась печка с лежанкой. Полы были покрыты коврами, на стене тоже висел ковёр текинской работы с развешенным оружием – старинными пистолями, здоровенным карамультуком, кинжалами и саблями.
Высокое и узкое окно открывалось в сад, за которым проглядывали высокие крыши конов – зернохранилищ, плетённых из прутьев и обмазанных глиной.
В кунацкой сидели двое – старый Черим, дед Тагира, и вовсе уж древний Асфар Тахох, воевавший то на стороне Шамиля, то против него.
Шкуро поклонился и сказал:
– Пусть добрым будет ваш день, высокочтимые.
– И тебе наш салям, чале,
– дребезжащим голосом ответил дед Черим. – Опять в поход собрался? Далеко ли?
– Ставрополь хочу взять, счастливый тхаматэ,
– хищно улыбнулся Андрей Григорьевич.
– Ставрополь?.. – протянул аксакал уважительно. – Вохвох… Большой город… Много крови прольётся…
– Напэм и пэ псэр ихуэ,
– проскрипел Асфар Тахох.
– Не прольётся, высокочтимые, – ухмыльнулся Шкуро. – Я возьму Ставрополь без единого выстрела!
Почти сорок «волчьих сотен» вёл полковник. Его бойцы носили папахи из меха волка, а впереди развевалось чёрное знамя с изображением головы серого хищника. Сотни шли потайными тропами, через ноголомные леса, где заросли дуба, бука и граба забивались густым подлеском из кизила да калины. Деревья росли так часто, что даже зимою среди них легко было спрятаться.
– Стоой! – крикнул Шкуро, делая отмашку плетью. – Взвод Рудича – за мной, а вы здесь ждите. Тагир, ты за старшего!
– Так точно, ваше высокоблагородие! – рявкнул Устоков и улыбнулся откровенно хулиганской улыбкой.
Андрей Григорьевич поскакал в сторону, петляя меж высоких ясеней, пока не выбрался к железной дороге. Вдалеке у путей стояла маленькая станция – дощатый засыпной домик, крытый толем. Шкуро поднял голову к гудящим телеграфным проводам и прошептал:
– Смаачно…
Подъехав к станции, он спешился и вошёл в домик. Ничего особенного – стол, стул, шкаф. В углу гудела пузатая печка, нагоняя сухого жару. В домике никого не было, кроме худого, лупоглазого телеграфиста. Похоже было, что его напугали однажды в детстве, а он так и остался на всю жизнь с выражением страха на узком, будто измождённом лице.
Завидев человека в распахнутой шинели, в папахе и с нагайкой в руке, телеграфист вскочил изза стола, резко задирая руки вверх.
– Сдаюсь! – пискнул он. – Не убивайте! Я тут по работе, большевики заставили! Я…
– Цыц! – добродушно сказал Шкуро, снимая папаху, – жарко было.
Походив, позаглядывав во все углы, Андрей Григорьевич вернулся и навис над связистом.
– Ты один? – спросил он внушительно.
– Ссовсем
