Корниловец. Дилогия

Юденичу… Мичман поможет ему набрать экипажи из матросов, не подцепивших «красной заразы», и генерал угонит четыре новейших линкора из гавани Гельсингфорса, призвав под свою руку гвардейцев из Преображенского, Измайловского, Семёновского полков, а также адмиралов Григоровича, Трубецкого, Эбергарда… Они обойдут всю Европу и ударят с юга по Дарданеллам, когда адмирал Колчак будет штурмовать Босфор… Теперь вы понимаете?
Кирилл сглотнул всухую и кивнул. В голове было пусто, зато в сердце разгоралась бешеная радость: «Мы победим! Победим! Вот вам всем! АГА!»
– Пишите дальше, корниловец… «27.09.17. 10 часов 37 минут. Петроград, Екатерининский канал. Положить кирпич на Львином мостике, примерно посерёдке, ближе к фонарю слева, если смотреть от Малой Подьяческой…» Что? – слабо усмехнулся Фанас, – объяснить?
– Нуу… – затянул корниловец.
Гость кивнул, утёр пот с лица вялой ладонью.
– Без двадцати одиннадцать, – заговорил он, – по мостику пройдёт ротмистр Щукин. В него выстрелят из винтовки, но промахнутся – ротмистр в этот момент заденет ногой за кирпич. Упав, он выпалит из «маузера» – и попадёт.
Сохранив жизнь Щукину, вы измените реальность ещё сильней – ротмистр отправится в Крым, где находится генерал Врангель. Вдвоём они отобьются от красногвардейцев, явившихся арестовать барона, скроются в горах, а ближе к декабрю подадутся на Дон, к Корнилову. Если же кирпич не положить, то Щукина убьют. Врангель будет жить долго, но к белым барон присоединится слишком поздно, а он фигура весьма значимая… Пишите…
Кирилл с готовностью нацелил карандаш, но так и не услышал диктовки. Недоумённо глянув на Фанаса, он горестно застонал – гость из будущего умер.
– Фанаас… Что же я за дурак такой, всё выспрашивал? Кретин! Осёл! – Авинов крепко зажмурился, чувствуя, как жгут злые слёзы. Ему не столько гостя было жалко, сколько Россию. Как теперь сохранишь единство её, величие и неделимость?! Если этот корниловец – дурак распоследний? Овен! Вместо того чтобы МНВ записывать… Стоп. Кирилл широко раскрыл глаза. Но ведь знание будущего осталось с ним… Оно тут, в глупой его голове! Да если он переживёт завтрашний день («Переживёт! Переживёт!»), то исполнит кучу необходимых воздействий – и минимальных, и самых что ни на есть макроскопических! Значит, что? Значит, следует поднапрячься и думать, сметь, действовать!
И тогда поручик Авинов исправит настоящее, приведёт туманное далёко в норму, заворотит клячу истории на верный путь! Кружит голова, пухнет? Да и пускай! Зато какое немыслимое счастье выпало ему – стать на перекрестке пространств и миров, сомкнуть на себе прошлое с будущим!
– Так, ну ладно, – сказал поручик Авинов, поднимаясь. Хватит ему решать мировые проблемы, пора разводить церемонии. Траурные. Эх, Фанас, Фанас… Вот же ж судьба человеческая! Для будущего Фанас – злодей, каких мало, а во времени текущем – герой. Воплощение зла и средоточие добра. Эх…
Перетащив мёртвое тело в капсулу MB, Кирилл шлёпнул ладонью по красному «грибку», а после медленно опустил колпак. Отступил на шаг, ожидая сиреневых сполохов, но никакая иллюминация не воссияла – «эмвэшка» просто исчезла. Лишь странный голубой туман поплыл над полом, кружась и вызывая покалывание в ладонях.
Кирилл боязливо отступил, но таинственная субстанция уже истаяла, перестала быть.
– Божже мой… – проговорил он дребезжащим голосом. – Божже мой…
Благоразумно обойдя место, недавно занятое MB, Авинов приблизился к окну и отдёрнул штору. Занимался хмурый рассвет двадцать седьмого сентября тысяча девятьсот семнадцатого года по Рождеству Христову.
– Так, ну ладно, – громко и бодро повторил корниловец, направляясь на кухню. Хватит ему мировые проблемы решать, пора и о завтраке подумать…

Из «Записок» генерала К. Авинова:
«Владимира Антонова Овсеенко на родине его, в Малороссии, прозывали с мягкой напевностью – Володимером Олександровичем, а вот партийная клинка была покороче и пожёстче – Штык.
И куда вернее отражала внутреннюю сущность этого человека – бойца за дело рабочего класса, профессионального революционера, отринувшего прах родства с семьёй и с отчизной.
Сколько себя помнил Владимир Александрович, всегда он был на ножах с властью, с законом, со всею Империей, ненавистным ему старым миром, где правил капитал.
Дважды он поднимал восстания – в Варшаве и в Севастополе. Царская охранка заарестовала „Штыка“, ему вынесли смертный приговор, потом пожалели – дали двадцать лет каторжных работ. Не тут то было!
Накануне отправки на каторгу, во время прогулки заключённых, оставшиеся на воле революционеры подорвали стену тюрьмы, и, обстреляв охрану, отбили арестованного „Штыка“.
И выпала ему дальняя дорога из казённого дома – в близкую Финляндию, потом и вовсе во Францию, излюбленную большевиками для борьбы с царизмом. Лишь в июне семнадцатого Владимир Александрович променял чопорный Базель да развесёлый Париж на холодный, неприветливый Петроград – и сразу окунулся в омут июльского восстания. Временное правительство тоже оказалось реакционным – „Штыка“ посадили в тюрьму „Кресты“, правда, ненадолго. Уже четвёртого сентября его освободили, и Центробалт  тут же назначил Антонова Овсеенко комиссаром при генерал губернаторе Финляндии…»

Амурные