1917 год. Гибель империи. Впереди — кровавый хаос, из которого Россия не поднимется уже никогда. Есть только один человек, знающий о будущем все. Кирилл Авинов, поручик Первого Ударного Корниловского полка. В его силах изменить не только свою судьбу, но и всю мировую историю.
Авторы: Большаков Валерий Петрович
есть же прекрасный символ рабочекрестьянской смычки – серп и молот…
– Ну, есть.
– Так зачем же вы цепляете на папахи красные звёздыпентакли? Это же каббалистика, чёрная магия! Зачем? Сатану призывать?
Антонов снисходительно улыбнулся.
– Серп и молот – символ труда, – объяснил он, – а красная звезда – это символ Марса, знак войны.
– Аа, – протянула Даша, – так вы ещё и язычники…
Нарком обиделся, поджал губы.
– Что за поповские бредни? – сказал он чужим голосом. – И почему, интересно, «вы»? С каких это пор ты стала исключать себя из нашей общей борьбы?
– А где ты видишь борьбу? – горько усмехнулась Полынова. – Лично я пока что наблюдаю одни казни да грабежи. Это ты называешь борьбой?
– Так, а как же ещё можно уничтожить эксплуататоров как класс? – изумился «Штык». – Война жестокая вещь, да, но это оправданная жестокость! Мы просто вынуждены быть беспощадными к врагам рабочего класса.
– Ладно, – устало проговорила Даша, – довольно об этом. Замнём для ясности, как говорит рабочий класс.
АнтоновОвсеенко повозмущался немного и затих, настороженно поглядывая на девушку.
А Полынова ехала и корила себя. Что у неё за язык? Чего ради было выдавать ту неразбериху в душе, которая лишала убеждённости в своей правоте и подрывала устои веры? Но и держать в себе весь этот раздрай она не могла.
Не такой она представляла себе революцию, совсем не такой. Тот великий народный порыв, что смёл царизм и утверждал власть труда, выдохся в пьяную удаль, в злобное торжество и разнузданное буйство маленьких людей. Даша помнила, как ктото сказал при ней: «НародБогоносец оказался серой сволочью», – и как она тогда оскорбилась, защищать кинулась «трудящиеся массы», а стоило ли?..
Революция виделась ей празднеством справедливости, широким маршем вдохновенных борцов, когда могуче гремит «Интернационал» и реют красные флаги, а в жизни всё вышло куда гаже, грубее, пошлее, циничней. Кровяные сгустки на заблёванном снегу… Даше было очень страшно. И очень противно.
И ещё она смертельно боялась очутиться вдруг в холодной пустоте, когда старая вера окажется низринутой, а новая не будет обретена. Или она просто напугана революционными громами? Ахает и причитает, брезгуя запустить руки в выпущенные склизкие кишки, чтобы отыскать сердце спрута и сжать его, сдавить, вырвать?..
Девушка длинно и тоскливо вздохнула.
Таманская армия далеко не ушла – надо же было «оприходовать» припасы, захваченные в безымянном селе. И красноармейцы устроились «на обед» у крошечного полустанка – белая степь вокруг с чёрными проплешинами голой земли, синие горы впереди, а посерёдке станция из тёмнокрасного кирпичу.
Коекто из толпы заметил с беспокойством, что это опасно – останавливаться на железной дороге, но от него сразу отмахнулись голодные и жаждущие:
– Що такэ будэ? Чи с глузду зъихав, бодай ёго, чи шо!
– Начальник, мать вашу!
– Али в погонах ходил?
– Та вин давно сризав их!
– Та вы послухайте… Що ж лаетесь, як кобели?
– Да пошел ты к такойто матери!
И заткнулись осторожные, перестали нудить…
…Сена коням было вдоволь. Хлопцы вышибали пробки из винных бочек и щедро лили гранатового цвета струю по мятым кружкам, переходящим из рук в руки, изо рта в рот.
– А моя кружка где? – задала вопрос Полынова, роясь в вещевом мешке. – Не у тебя, случайно?
– Ты ж сама складывала, – заметил Антонов.
– Ну и что? Задумалась и к тебе сунула…
«Штык» развязал свой мешок. Дашина алюминиевая кружка лежала сверху.
– Вот, я же говорила! А ложка где?..
Антонов незаметно вздохнул.
Обед варился в походной кухне, багровоянтарный борщ наливали прямо в вёдра, каждое на восемь человек, и бойцы уплетали его, дружно стуча ложками. А насытившись, таманцы крутили цигарки и предавались воспоминаниям:
– …Не знаю, хто як, – лениво проговорил рябой «червонный казак» с большими оттопыренными ушами, просвечивавшими на солнце розовым, – а мы своё ахвицерьё у море топили. Выводим туда, где глубже, каменюку на шею – и пинка под зад! Благородия и мыряют, идут ко дну, и ногами, ногами дрыгают. Ейбо, как червячки на крючочках!
– А мы их в речку поскидалы, – делился опытом товарищ рябого – мордатый, черевистый мужик. – Рассуём по мешкам и – бултых!
– По мешкам? – неодобрительно нахмурился осанистый бородач в облезлой шубе из хорька. – Та вы що? Мешков нема, а воны их под ахвицеров! Додумались… Да шаблями бы их порубалы, и усэ!
– Ни ума у вас, ни хвантазии! – снисходительно заметил матросик в бушлате с оторванными рукавами. – Порубали, потопили… И чё? А вот мы кондукторов да мичманков на орудие главного калибра усадили – рядком
