Король казино

второго полного бокала, который Сюй выпил с таким же удовольствием, как и первый, Грязнов по­пытался задать ничего не значащие вопросы, но в от­вет получал лишь «нисево» и «позялюста».
И это называется «говорит по-русски»? — сам себя спросил Слава, махнул чашку кокосового молока и поднялся. — Пошли.
В доме его встретила Ляньсан.
А где Иван? — спросил Грязнов. Лянь указала на телефон, приложила ладонь к уху и махнула рукой.
Уехал?
Уехаль… Да. Машина.
Ладно, — помолчав, проговорил Слава, снял труб­ку, решив позвонить Турецкому, но вспомнил, что не знает номера его телефона, начал рыться в карманах пиджака в поисках гостиничной карточки.
Все было на месте: документы, деньги, разговорник, но карточки Грязнов не нашел. Он начал припоми­нать, а взял ли он карточку вообще, быть может, она так и осталась лежать на столе в гостиничном номере. Вспомнил, что позвонил Турецкий, сказал, чтобы Сла­ва собирался. Грязнов пошел в ванную, умылся, одел­ся, обулся, проверил документы, взял ключи… Точно! Забыл! Вячеслав Иванович раскрыл разговорник. Господи-и, сколько их, гостиниц-то!.. А как его-то называ­ется? Тьфу, черт! И наименование гостиницы забыл.
Пить надо меньше, — про себя пробормотал Слава.
Он позвонил наугад в первую попавшуюся на глаза гостиницу, и в трубке послышался нежный женский голосок. Женщина спросила вначале по-китайски, не услышав ответа, перешла на английский: «Ду ю спик инглиш?», потом на немецкий: «Шпрехен зи дойч?» Грязнов осторожно положил трубку.
Неслышно появилась Ляньсан с подносом в руках, на котором стояли крошечные чашечки.
Кофе? Чай? — обворожительно улыбаясь, пред­ложила она.
Чаю в чашке было на один глоток, и кошка не на­пьется, зато он был крепким, с сильным возбуждаю­щим запахом.
Такого не пивал, — улыбнулся Слава. — Ха-арош чаек!
Ляньсан, все так же обворожительно улыбаясь, на­полнила чашку доверху.
Это по-нашему, — одобрил Грязнов. — Спасибо.
Он не успел допить чай. Мягкая, неодолимая волна
вдруг ударила в голову, колыхнулась и поплыла куда- то комната, возник откуда-то розовый свет, послыша­лась прекрасная музыка…
Что же ты сделала, Лянь?.. — прошептал Гряз­нов, бессильно проваливаясь в кресло.
…Очнулся Слава поздним вечером в спальне. Он ле­жал в кровати, был раздет, и странно, ничего у него не болело — ни голова, ни сердце, ни желудок, наобо­рот, он чувствовал себя легко, радостно, будто скинул добрый десяток лет.
Дверь распахнулась, и на пороге вырос ухмыляю­щийся Ваня Бурят.
Я подсуропил, — похвалился он.
Который час? — спросил Грязнов.
Двенадцатый.
Чего я такого наглотался?
Ты, господин директор, целое состояние проглотил!
Ну все-таки?
А я и сам не знаю. Травы. Тибетские монахи дела­ют. Двадцать тысяч баксов бутылочка! Капли хватает, чтобы слон свалился, а ты припал, как верблюд к пойлу!
Слушай, а меня ведь ищут…
А ты как думал? Поехали в твою «Викторию».
Людишки твои работают будь здоров!
Давай одевайся.
Они приехали в «Викторию» в первом часу ночи. Ваня подвел Грязнова к двери ресторана.
Вон они кукуют. Видишь?
Вижу.
Бывай, Грязнов!
Могу познакомить.
Я’С тобой расслабился по старой дружбе, — ус­мехнулся Бурят. — А «важняки» не по мне. Шибко сурьезные. Шагай. А то твои ждут, переживают.
Грязнов незаметно подошел к столику, за которым сидели Турецкий и Саргачев, негромко кашлянул.
Доброй ночи, господа!
Турецкий поднял глаза, долго смотрел на друга, по­ложил на стол ассигнацию, молча встал и направился к выходу. Саргачев и Грязнов двинулись следом.
Младенец я, что ли? — жаловался Грязнов Вале­рию. — Ну, погулял, поглядел город, в море искупал­ся. Ведь не пропал!
Саргачев лишь посмеивался. Возле гостиницы сплош­ными рядами стояли шикарные лимузины.
Слышь, Саня, чего ты? Ну, виноват. Извини, — обратился Слава к Турецкому.
Как дал бы! — замахнулся Александр.
Будет легче — дай, — послушно согласился Сла­ва. — А куда Валера-то отправился?
За машиной пошел, — буркнул Турецкий, уже тем обрадованный, что видит своего друга живым и здоровым.
Грязнов достал фотографию с Вестом и Павловым.
Откуда?
Грязнов время зря не терял. Расскажу — обхохо­чешься.
Спрячь, — заметив подъезжающую машину, ска­зал Турецкий.
Понял, Саня.
Утром, сидя в номере Грязнова и слушая его рас­сказ, Турецкий и в самом деле хохотал до слез. Но и Слава старался, рассказывал с юмором, иной раз и при­бавлял для остроты восприятия. «Нисево, нисево, позялюста», — то и дело вставлял