Король Треф

сама стала, дескать, была у нее такая наклонность, а в общине не с кем было, так вот тут, в городе, и нашла она себе волю на страсти свои скотские. А он будто бы и отговаривал ее, и грозил ей, и плакал, про любовь свою говоря, а она только смеялась и отвечала ему, что он ей нужен был только затем, чтобы из поселения постылого вырваться. Ну, он от нее и отступился. Тогда я сказал ему, что найду ее снова и мы с ним вместе будем вытаскивать ее из геенны этой грязной. А когда я снова пришел на ту квартиру, то там давно уже никого не было. И опять начал я ее разыскивать. И вот прихожу я в один дом, где по слухам, такой же вертеп располагался, а вокруг дома того стоят машины белые, а на них синий да красный свет вертится и мигает. И выносят из того дома носилки, а на них человек, с головой укрытый. У меня внутри все как оборвалось. Бросился я к носилам этим, откинул тряпку, а там – она, Настенька моя ненаглядная. Да только мертвая уже. Глаза открытые в разные стороны смотрят, лицо все в пятнах, зубы оставшиеся оскалены, как у ведьмы, а вокруг рта пена засохла. Погас для меня свет дневной, и пошел я прочь. Где я был, что делал, сам не помню. А когда вошел снова в разум, то понял, что врал мне все геолог этот и нужно с него за дочку мою невинную спросить, как в Библии сказано – око за око. И тогда стал я спокоен, и сердце в груди моей билось, как мертвое. Я пришел к этому геологу и говорю ему спокойно так – нашел, мол, я дочку свою, все, мол, в порядке. И ждет она нас с ним в одном месте тихом, чтобы поблагодарить за то, что мы вытащили ее из скверны. Он удивился, но быстренько оделся и пошел за мной. А я повез его на электричке за город, да все рассказывал ему, как Настя ждет нас, да как она хочет отблагодарить нас. Вышли мы на тихой станции и пошли по лесной дороге. Геолог ничего от меня и не ждал даже. Видно, держал меня за дурачка деревенского, за зверя неразумного. А вот когда я его быстренько к четырем деревьям врастяжку за руки да за ноги привязал, тут-то он и понял, что не нужно было ему на мои уговоры поддаваться и ехать встречаться с Настей. Не буду говорить тебе, как я пытал его, это только мне да Господу известно, но он мне рассказал все, как на духу. И как он ее к зелью приучал, и как вверг ее в содомский грех вместе с дружками своими да блудницами теми погаными, и как сделал из нее бесовку падшую, на Господа хулу изрыгающую, и как продавал ее дружкам за малую толику зелья. Узнал я от него всю подноготную и говорю – ну, раб Божий, молись, сейчас смерть принимать будешь. Он тогда кричать стал, но быстро охрип, а потом молить меня стал, чтобы я отпустил его ради Бога. А я только смеялся радостно и говорил ему, что он скоро сможет сам обо всем Всевышнему рассказать. Тогда он стал говорить мне про какую-то крышу, но тут я его уже не понимал, видать, у него от страха ум за разум зашел. В общем, натянул я веревочки потуже, чтобы он лежал ровненько, да и вбил ему в его поганое сердце колышек заостренный. Хороший такой колышек, с руку толщиной. А потом пошел да и сдался законникам. Был суд, мне дали восемь лет, но через четыре года выпустили, потому что видели, что я человек незлобивый и не опасный. А как выпустили, я понял, что в общину мне возврата нет, потому что там в каждом деревце знакомом, в каждом камушке привычном буду я Настеньку свою видеть. И попросил я тогда законников, чтобы они меня пристроили куда-нибудь век мой дожить спокойно, и они сжалились надо мной и послали меня сюда. И вот уже целый год я тут уголек в топке жгу, государевым людям тепло даю. Где голову приклонить – у меня есть. Кусок хлеба – тоже. Господь Всемилостивый – он всегда над головой моей, а для удовольствия моего душевного есть у меня кошка Мурка да собачка Дамка. Они, как и я, калеки. Только у них – у одной глаза, а у другой лапы нет, лихие люди покалечили, а у меня – сердце вырвано из груди. И где оно сейчас, и как я жив – сам не знаю. Вот так, Алешенька, такая моя история.
Алеша сидел, не шевелясь.
Он был потрясен. Какая-то мысль мелькнула в его голове, и он спросил Пахомия:
– А сколько лет было твоей дочке, брат Пахомий?
– Только девятнадцать стукнуло, а она из общины-то и ушла.
Алеша, глядя перед собой остановившимися глазами, прошептал:
– Как моя Настя…
Пахомий не расслышал его и переспросил:
– Что ты сказал, Алеша?
Но Алеша не ответил. Он ничего не слышал, и перед его внутренним взором медленно и страшно разворачивалась картина того, что могло произойти с его любимой сестрой, которая так же, как дочка Пахомия, покинула скит, увлеченная молодым и крепким парнем, и бесследно пропала в водовороте мирской жизни.
Пахомий следил за оцепеневшим Алешей острым взглядом, а тот, не замечая этого, покачивал головой и с ужасом думал о неизвестной, и поэтому еще более пугающей судьбе сестры его, Насти.
– А вот и генерал твой идет, – прервал