Король Треф

замахал я руками, – типун тебе на язык!
Семка усмехнулся и растворился в сумерках Бруклина.
Я вздохнул и вошел в дом.
Райка, увидев, что я вернулся один, всполошилась:
– Это куда это Сема отправился на ночь глядя? На столе все стынет, а он направляет свои ноги неизвестно куда! Вася, куда он пошел, скажи мне, я его жена и должна знать!
Я засмеялся и ответил:
– Успокойся, Рая, он скоро вернется.
– Я знаю, как он скоро вернется! В восемьдесят девятом он вот так же вышел по делам, знаю я его дела, а вернулся только через четыре года с конфискацией. А ты мне будешь говорить, что он скоро вернется.
И она, гремя посудой, пошла на кухню. Я взглянул на телевизор, где несколько мускулистых девушек показывали, как нужно следить за фигурой, и вышел на улицу. Хотелось побыть одному и обдумать происходящее.
Но обдумывания не получилось.
Когда я уселся на Семкину пластиковую скамью за двести долларов, стоявшую рядом с входной дверью, и, закинув руки за голову, посмотрел на темное звездное небо, то увидел там улыбавшуюся Настю.
В последнее время такое случалось со мной часто.
Стоило только задуматься ни о чем или просто отвлечься от ежедневных однообразных мыслей, как в памяти всплывал образ милой таежной девушки, которая смогла расколоть каменную корку, уберегавшую мое холодное сердце от никчемных волнений. Она смогла вдохнуть в него свою любовь, и я с удивлением и радостью почувствовал, что и сам способен, оказывается, на настоящую нежность и настоящую любовь.
Я часто вспоминал драгоценные моменты нашей короткой совместной жизни и каждый раз чувствовал, как в моей груди всплывает что-то горячее, поднимается обжигающей волной к горлу и готово вылиться кипящими в глазах слезами, но…
Я не умел плакать.
Точнее, когда-то умел, конечно же, но разучился. Все дети умеют плакать, но прошло время, и мои глаза стали оставаться сухими при любых обстоятельствах. Не знаю, хорошо это или плохо, ведь говорят же люди – поплачь, легче станет. Может быть, это и так, но мне в зрелом возрасте не приходилось испробовать этот способ облегчения на себе.
Прежде я не задумывался о том, что значат некоторые слова, но после того, как потерял Настю, которая стала для меня теплым и нежным светом и источником радости и настоящего желания жить, а не простого инстинкта энергичного шевеления, как это было до встречи с ней, все изменилось.
Сотни раз до этого я произносил простое слово «никогда» и только теперь понял, какой страшный и безжалостный смысл скрыт в нем. Я никогда не увижу Настю. Я никогда не услышу, как она шепчет ласковые слова, согревая мое ухо дыханием. Я никогда не увижу, как она ярким солнечным днем купается в таежном ручье, со смехом брызгая на меня водой…
Я никогда не обниму ее, погружаясь в теплое озеро настоящей ласки и настоящей нежности, которые я познал только в ее объятиях.
Никогда.
Однажды, вспомнив, как Настя, держа мою голову на коленях, гладила меня по лицу и шептала какие-то древние слова любви, я ужаснулся тому, что все это абсолютно недостижимо теперь, и в приступе невероятной жалости к ней и к самому себе почувствовал, как защипало глаза. И я попробовал заплакать. Ничего из этого не вышло. Я кривил лицо, с усилием зажмуривался, пытаясь выдавить из глаз хоть одну слезинку, и все напрасно. Я не мог плакать.
Но зато теперь я знал, что я могу, умею любить.
Настя научила меня этому. И, вспоминая иногда своих многочисленных женщин, я удивлялся тому, как иной раз принимал неудержимый азарт собачьей свадьбы за настоящее глубокое чувство. Конечно, это было приятно и здорово. Не зря же это называют основным инстинктом. Но только с Настей я узнал, что такое наслаждение истинной близостью мужчины и женщины. И теперь этого не будет никогда.
Наверное, я ошибаюсь, в отчаянии думая, что больше не встречу такой женщины. Конечно же, невозможно, чтобы на всей Земле только она одна обладала даром настоящей любви. И не исключено, что мне повезет и я снова встречусь с той, которая будет знать этот волшебный и мудрый язык, но это будет не Настя. И я боюсь того, что буду вспоминать о ней, обнимая другую, которая тоже сможет затронуть самые нежные и тайные струны моей души.
Я вздохнул и проводил глазами медленно проехавший мимо меня «Фольксваген Жук», за рулем которого сидел молоденький оболтус. Его обнимала за разные места светловолосая девушка, и на лице оболтуса была смесь удовольствия и беспокойства. Он понимал, что нужно выбрать что-нибудь одно – или управление машиной, или молодые прелести, которыми девушка активно прижималась к нему. А иначе это могло закончиться, как в анекдоте. Машина – в канаве, руль – в руках оболтуса, а его откушенный