Король Треф

мне ее в себе носить, ох, трудно!
И он надолго замолчал.
Алеша, не мешая ему думать свою горькую думу, повернулся в сторону тренажеров и стал смотреть на то, как будущие борцы с Сатаной, корячась и скребя ботинками, лазят по одинокой стене с нелепыми дырами окон, торчавшей посреди двора. Поглядев на их не очень ловкие движения, Алеша усмехнулся и подумал, что лупили друг друга они еще куда ни шло, но вот лазить – не умеют. Сказали бы ему, он бы показал, как нужно лазить.
Пахомий испустил тяжелый вздох, и Алеша снова повернулся к нему.
– Господи, прости меня, грешного, – страдальчески пробормотал Пахомий и, перекрестившись, заговорил тихим голосом:
– Сам я из Архангельска, и годов мне сорок девять. Вырос я сиротою и родителей своих не знаю. Стукнуло мне восемь лет, и я убежал из детдома. Стал мыкаться по вокзалам да подвалам, а потом забрался на поезд и поехал под лавкой сам не знал куда. А там, в вагоне, меня укусила собака, и я от испуга с поезда-то и спрыгнул. Хорошо, что тихо ехали, а то мог бы и шею себе свернуть. И вот, Алешенька, стою я в лесу, поезд за поворотом скрылся, вокруг никого, а годочков-то мне – всего-навсего девять. И ничегошеньки у меня нет. Ни корочки хлеба, ни одежонки теплой. И пошел я по лесу, куда глаза глядят. Ел ягоды, пил воду из ручья, а на третий день, когда уже вовсе погибать собрался, подобрали меня староверы. Привели в свое поселение, накормили, помыли и взяли к себе жить. А потом, когда подрос маленько, принял я веру старую, крепкую и стал братом Пахомием. Стукнуло мне двадцать два, и пришлась мне по сердцу сестра Ирина, красивая да тихая. И стали мы с ней перед Господом Богом мужем и женою. Через год родилась у нас дочка, Настей назвали…
– Настей? – удивился Алеша.
– Да, Настей, – подтвердил Пахомий и продолжил свой рассказ.
Алеша, пораженный таким совпадением, слушал его, не дыша.
– Назвали мы ее Настей, Настенькой, да только Ирина не смогла вдоволь нарадоваться на дочку желанную. Как стало Настеньке три годка, пошла Ирина в лес по ягоды, и задрал ее там медведь. Уж не знаю, как там вышло, звери-то ведь нас не трогают, а тут вот… И остался я один, бобылем, и дочка малая на руках. Бабы наши помогали мне, чем могли, и выросла она, красавица, мне на радость, а парням нашим на горе горькое. Дошло как-то даже до греха, подрались из-за нее Никитка с Авдеем. Ну, мы их лозой поучили для разумения, так дело и обошлось. И вот шесть лет назад, аккурат перед Святой Пасхой, набрели на нас геологи. Приветили мы их, как добрым людям положено, а Настенька в одного из них возьми да и влюбись. И он тоже с первого же слова глаз от нее оторвать не мог. Ну, я думаю – дело молодое, с кем не бывает, а обернулось все совсем не по-божески. Через два дня геологи ушли, и Настя с ними. И даже мне ничего не сказала – тайно покинула общину. Я затосковал, загоревал, молиться стал усердно – и все без толку. Нет ее – и мне жизни нет. Ну, собрал я мешок с пожитками небольшими, да и отправился в Архангельск. Говорили геологи эти, что они оттуда, из института какогото, в котором про землю да богатства ее учат. Не буду тебе рассказывать, как мыкался я, Настю разыскивая, долго это и невесело. Скажу только, что через полгода после того, как вышел я за околицу поселения нашего, нашел я ее. И возопил я к небесам, когда увидел дочку свою любимую, кровиночку родную. Нашел я ее в каком-то вертепе дьявольском, и не сразу даже узнал. Под глазами у нее все было синее, половины зубов нет, а те, что остались, – как пеньки гнилые, на устах одно сквернословие грязное, и вокруг все такие же, как и она. А музыка дьявольская вопит, как ведьмы на шабаше. Меня увидела, браниться стала матерно и плевать в мою сторону, дурачком темным называть. Уж я звал ее, увещевал ее, ни в какую. Только смеялась. А потом тыкнула в жилку на руке иголкой какой-то блестящей и затихла. Я к ней бросился, а те, кто там был, как закричат – не трогай ее, у нее приход пошел! Я оглянулся, а в углу – Матерь Божья! – прямо на столе девка с парнем удовольствие справляют, а другие устроились кругом и смотрят. Смеются и советы дают. У меня в глазах потемнело, я смотрю вокруг себя, а на меня пальцами показывают и говорят, что Настенька моя еще и не так может, и сразу с тремя. Взыграло тут сердце мое, и хотел я погромить гнездо это поганое, но один из парней, что там были, облил мне лицо из какой-то баночки, да так, что у меня чуть глаза не вылезли. Выкинули меня на улицу, да еще и ногами отвозили. Ну, я полежал, оклемался и решил того геолога сыскать, да взять с него спрос за Настеньку мою. Как я искал его – не важно. Но скоро нашел и приступил к нему – что, говорю, с дочкой моей сотворил, ирод! А он плечиками пожимает и говорит, что она сама себе хозяйка и сама себе голова, а он за нее не ответчик. И к зелью этому ядовитому она сама приучилась, и бляховать