Королева

тел улиц.
Квартетон, поняв, что у него появился шанс спастись, осторожно попятился к противоположной стороне улицы, готовый в любой момент броситься вперед и как можно быстрее покинуть это смертельно опасное место. Полукровка, которому были заметны перемещения всех действующих лиц, довольно оскалился. Толковый парнишка, понимает, что в драке он не помощник, а раз кто-то решился спасти его шкуру, то значит надо эту шкуру спасти доступными средствами, а не играть попусту в благородного героя. Слух улавливал пьяное улюлюканье, да грязные намеки должные подстегнуть его к поспешным действиям, а глаза продолжали наблюдать, как спасаемый по широкой дуге огибает свои неприятности.
— Эй, ты там оглох? — долетевшее от слишком близко подошедшего заводилы компании облако перегара, заставило королеву недовольно скривиться. Подмешиваемый к перегару запах давно нечищеных зубов, неприятно бил по слишком острому для обычного человека обонянию, хотя и с прежним ей пришлось бы не лучше. Эллис бросила небрежный взгляд на говорившего, а уже через мгновение холодная сталь клинка из наручней замерла в опасной близости от его горла. Металл вжался в податливую плоть, слегка ее, оцарапав, и небольшая струйка крови поспешила скатиться вниз. Холодный металл и вид крови быстро отрезвили парней, нервно сжавшихся под спокойным взглядом серых глаз.
— По уму, прирезать бы вас, как грязных свиней, только вот сегодня я руки марать, не намерен. А потому живите, пока…. Но помните, что за каждым «грязным полукровкой» может оказаться другой, способный придти по ваши никчемные жизни.
Кинжал бесшумно скрылся в наручнях, а наемник довольный произведенным эффектом, и тем, что слова произвели на адресата впечатление, спокойно развернулся к ним спиной и пошел в ту же сторону, куда немногим ранее поспешно убежал квартетон. Зеленый плащ развивался на ветру вслед его плавным шагам. Несколько дней не в лучших кварталах города научили его, куда большему, чем четыре месяца интенсивных тренировок. Они научили его убивать….

Надвигалась гроза. Одна из тех зимних гроз, столь привычных для столичных горожан, которые не сразу разрождаются серией молний и ударов грома, а медлят и долго копят силу. Уже больше часа она нерешительно бродила по небу, тихо ворчала, переливалась слабыми зарницами, перемещалась из одной части города в другую, продолжая при этом разрастаться. Она словно не знала где ей разрядиться, пока, наконец, не охватила собой всю столицу, накрыла тонким свинцовым покрывалом, и снова заколебалась, продолжая усиливать напряжение, но никак не решаясь начать. В душной атмосфере стылого зимнего воздуха не ощущалось ни малейшего движения, ни единый лист, ни единая пылинка не могли шелохнуться, город словно застыл. Он дрожал от замирания, дрожал от парализующего напряжения, так словно сам был грозой и собирался лопнуть в громовых раскатах.
Темная фигура, почти теряющаяся в вечернем полумраке, удобно прислонившись спиной к теплому, слегка шершавому камню стены трактира, с замиранием сердца наблюдала за разыгрывающейся стихией. Она стояла здесь уже более часа, не замечаемая снующими в заведение и из него редкими посетителями, что проходили в паре метров. Да, она уже давно в этом мире, и за это время на столицу обрушилась не одна гроза. Но разве можно оценить, охватить все величие стихии, находясь за надежным камнем дворцовых стен, почти полностью заглушающем сильнейшие раскаты грома. А она любила грозы….
Летняя стремительная, как быстроногая лань, гроза накатывала нежданно, за пару мгновений покрывая небо фиолетовыми тучами. Предшествующая ей духота кружила голову, зной заставлял в недоумении смотреть на некогда чистое небо, совсем недавно чарующее взор своей голубизной. Пока, наконец, весь мир не замирал, почти так же как замер сейчас. Ни дуновения, ни шевеления, и резкий порыв стремительного, безудержного в своей страсти ветра, что нетерпеливо гнал грозу, подминал траву, до скрипа наклонял деревья. Так тяжело устоять в его объятиях, но надо, ибо самое важное, самое прекрасное в грозе еще впереди. Наконец, строгие ломаные линии молний исчерчивали тучи, совсем рядом, почти над головой, и небо рождало вслед протяжный всепоглощающий грохот. Казалось, весь мир содрогается и вторит громогласному зову небес. Первые капли медленно и осторожно, словно нехотя опускались на землю и подставленное лицо, пытались прибить поднятую ветром пыль, а затем нарастали в неудержимой ярости, заполоняя собой все пространство между небом и землей, превращаясь в сплошные потоки воды, ниспадающие