Космическая фантастика, или Космос будет нашим!

и не важно, но солнце вдруг как будто проснулось, и тень от корабля, до того дремавшая в неподвижности, поползла, поползла, словно кто ей хвост прижигал.
Собственно говоря, заметили движение не солнца, а тени, потому что смотрели не вверх, а вниз, в терзаемую машиной землю. А когда посмотрели вверх, ахнули. Корабль превратился в легендарную Пизанскую башню. Он стоял, страшно кренясь, и крен на глазах увеличивался. Ракета заваливалась на сторону.
— Ай, — закричал лейтенант как-то по-детски — обиженно и с досадой, но тут же себя осадил, и его бессильное «Ай» превратилось в громкое командное «Эй».
— Эй, там, на борту! Спите вы, что ли? Ракета падает! Ногу давай, ногу!
Наверху, видно, не поняли, потому что из люка вместо опоры показалась обутая в бахилу нога.
— Да не ногу, а ногу! Не ту ногу, дурак! Кто там на двигателе? Цедриков, твою так? Табань вторым боковым. Ракета заваливается. И ногу, дополнительную опору по четвертому сектору.
Из борта полезла нога. Это была гладкая полированная телескопическая конструкция с ребристой платформой вместо стопы. Одновременно затянул свою волчью песню боковой двигатель, и струя газа, выбивая из почвы пыль, сдобрила воздух поляны новыми ароматами.
Ракета перестала заваливаться и скоро пошла обратно.
— Не спят, черти. Работают, — похвалил лейтенант. Потом повторил громче, чтобы услышали на борту: — Работают, черти. Тянут.
Он хотел похвалить еще, но, видно, и сказанного хватило — перехвалил. Двигатель продолжал реветь, а ракета, быстренько миновав вертикаль, уже заваливалась на другую сторону.
Как ни орал Давыденко, как ни размахивал кулаками, как ни крутил палец у набухшего от крика виска, — все зря. Двигатель заглушал слова.
Будто большой бидон, полный звонких и веселых стекляшек, ракета рухнула на кустарник и ни в чем не повинные деревца, росшие по краю поляны. Тень ее, верный слуга, бросилась к ракете на помощь, но сдержать удар не смогла, слишком была тонка, чтобы уберечь тяжелое тело.
У лейтенанта словно язык отсох. Словно она на него упала.
Что-то ткнулось в лейтенантские ноги. Он посмотрел, что. Это был рупор — помятый, битый, но живой и вполне годный к употреблению. Вот только генеральский голос остался высоко на орбите. Но и помятый, и лежащий поверженным на этой чужой земле, рупор, казалось, хранил отзвук генеральского слова, и лейтенант бережно, как ребенка, взял его к себе на руки.
Понурая, стояла команда за спиной своего командира. Лишь экскаватор послушно кряхтел на поле, как будто ничего не случилось, как будто не он, а дядя довел ситуацию до беды.
Первым пришел в себя лейтенант. Ему по званию полагалось прийти в себя первым. Вот он и пришел.
— Не унывай, хлопцы, — сказал Давыденко бодро, — где наша не пропадала. За мной!
Лейтенант впереди, за ним остальные двинулись к поверженному кораблю.
На зеленом ложе, в тени деревьев, так похожих на земные березы, только листья квадратные и стружки вместо кудрей, он лежал успокоенный, словно спал, — будить не хотелось.
Давыденко с командой и провинившийся экскаватор (про Пахаря впопыхах забыли) вплотную приблизились к кораблю.
Командир, когда подошли, к уху приставил рупор, а его неровный от вмятин край наложил на борт — чтобы выяснить по внутренним звукам, все ли живы-здоровы.
Так он ходил вдоль борта, прикладывая рупор то здесь, то там, в надежде услышать хоть легкое внутри шебуршание.
Корабль молчал. Мертвая телескопическая нога, как вражеское копье, торчала из его большого бездыханного тела.
Тогда Давыденко стал осторожно выстукивать рупором сигналы тюремной азбуки. Стучать громко, тем более помогать стуку голосом, он не хотел. А вдруг, кроме мертвых, в корабле имеются и контуженные, и поднятый стук растревожит их больные барабанные перепонки.
Видно, постукивание и похаживание лейтенанта все-таки повлияли на здоровье оставшегося на корабле экипажа.
Там внутри что-то охнуло или кто-то. Потом они услышали скрежет и поняли, что изнутри открывают люк.
Из отверстия показалось круглое лицо Цедрикова, оператора.
— Ну, что? — спросил оператор.
— Что — что? — не понял сначала Давыденко.
— Делать будем что? Связи с флагманом нет. Связисту Бражнину отшибло слух. Начисто. А без связиста аппарат — что электроутюг без тока.
— Утюг, — согласился Давыденко.
— Мое дело маленькое, — продолжал оператор, — ответственным за операцию начальство назначило тебя, вот ты и думай, как нам отсюда выбираться.
— Утюг… без тока. — Давыденко все никак не мог переварить образ, нарисованный оператором.
— Вот именно. — Цедриков от досады