Кожное лекарство

под себя и разговаривала с теми, кого никто не видел, царапая своими длинными жёлтыми ногтями странные символы и слова на шершавых стенах.
Но раз в неделю обязательно следовало «очищение».
Джеймс Ли сидел рядышком и ковырялся палкой в песке, равнодушно наблюдая за тем, что они делают с безумной женщиной.
Дядя Арлен и тётушка Маретта приводили Мэрилин к ручью с верёвкой на шее. Они раздевали девушку, бросали в воду и сами прыгали следом. Один из них читал молитвы, а второй держал Мэрилин под водой до тех пор, пока она не прекращала дёргаться. Затем менялись местами.
Дядя Арлен говорил, что так они смогут изгнать из неё демонов, ибо в воде даже крестили самого Иисуса.
Джеймс Ли наблюдал за обрядом много-много раз. Но они так и не помогли.
Конечно, в три года он не мог понять, для чего это всё проводилось, но даже ему хватало ума осознать, что обряды не работали.
Молитва — окунание под воду. Снова молитва — и снова окунание.
Он решил, что это, вероятно, игра, но играть в неё могут только взрослые. Потому что всякий раз, когда он пытался подобраться поближе, отчаянно желая тоже поплескаться в воде, дядя Арлен кричал ему:
— Держись подальше, подальше отсюда, слышишь?
Но и через три года молитв и «крещения» Мэрилин лучше не стало. Поэтому дядя Арлен запер её в хижине на холмах, чтобы им больше не приходилось слушать «это языческое бормотание».
Джеймсу Ли не разрешали туда ходить.
Дядя Арлен и тётушка Маретта заботились о нуждах этой сумасшедшей женщины — они кормили и поили её, как и любой скот на этой захудалой ферме.
Жизнь в Озарке была тяжёлой, ведь их поселение находилось в километрах от любого цивилизованного места.
Джеймс Ли посещал полуразвалившуюся школу, где его учили читать и писать.
Остальные дети держались от мальчика на расстоянии, потому что знали, что он — сын женщины, живущей в хижине; женщины, которая, как все знали, была «больной на голову».
Дети шептались, что она ест крыс, змей и жаб — но бормотали они это только за спиной Джеймса Ли, ибо даже в школьные годы мальчик отличался взрывным и злобным характером.
Дети говорили о том, что у неё две головы — одной она ест, а другой разговаривает.
А может быть, они держались от Джеймса Ли подальше, потому что чувствовали, как от него исходит зло.
Поэтому он работал на ферме Коббов, убирая за свиньями, чистя загоны, собирая камни и рубя дрова.
Ему доставляло огромное, непонятное удовольствие наблюдать, как дядя Арлен отрубает цыплятам головы. Ему нравилось, как кровь фонтаном выплёскивается из их отрубленных шей, и как они, даже убитые, продолжают дёргаться.
— А люди так могут? — спросил он однажды. — Даже если умрут?
Дядя Арлен хотел ударить его, как делал много-много раз, но удержался и уставился на мальчика свирепыми, неумолимыми глазами.
— Запомни, малец… Если человек умирает — он умирает. Он не может ходить и говорить, а даже если бы смог…, — он запнулся и почесал бороду. — Нет, не может, малец. Просто не способен.
— Но…
— Никаких «но», малец! Вперёд, за работу! И не отлынивать!
Годы шли, Джеймс Ли рос. Дети продолжали его сторониться и держаться подальше, за исключением Роули Каммингса, который набрался смелости и сказал Джеймсу Ли, что он ни чуть не лучше той сумасшедшей женщины в хижине на холме. Он заявил, что скоро и сам Джеймс Ли будет пить мочу и спать со свиньями. И это непреложный факт.
Джеймс Ли, хотя и был на три года младше обидчика, прыгнул на него с шипением, как дикий горный кот. Он бил, пинал, кусался и царапался.
Оттащить его смогли только вчетвером.
Сначала его хорошенько за это выпорол школьный учитель Парнс, а затем — дядя Арлен; на следующий день из-за отёка мальчик мог еле-еле открыть глаза.
На что тётушка Маретта запричитала:
— Только не мой мальчик, только не мой милый маленький ангел Джимми Ли! Не трогай его! Не смей поднимать на него руку!
Поэтому дядя Арлен отстал от мальчишки и принялся взамен за свою жену.
А потом его отпустило.
Как и всегда, когда у него чесались кулаки, дядя Арлен поднимался на холмы и прихватывал с собой выпивку. А когда возвращался, ему становилось заметно лучше.
Дьявол бы изгнан.
* * *
Однажды ночью, когда они думали, что Джеймс Ли спит, он услышал их приглушённые голоса у плиты.
— Не хочу, чтобы этот парень когда-либо узнал, слышишь? — прохрипел он. — Он не должен знать, что эта женщина — его мать.
— Никогда-никогда, — закивала тётушка Маретта. — Джимми Ли, мой мальчик, моя гордость… Он ведь не похож на неё, ты же видишь! Он — моя плоть и кровь…
— Но это не так, женщина, — заметил дядя Арлен. — Там, откуда