Красная площадь

– То было ДО нового года… – сказала она грустно. – А теперь у нас новый начальник – Ксана Аксенчук. Если вы к ней, то она себе выбрала другой кабинет, побольше этого, комната 302. Но вряд ли она сейчас у себя…
Я подсел к ее столу, сказал:
– Инна Борисовна, мне, собственно, не обязательно к ней. Я веду дело о смерти Мигуна, и мне нужно взглянуть в регистрационные книги за прошлый декабрь и этот январь.
– А что вас там интересует?
– Вся почта на имя Мигуна – когда поступала, от кого, кому направлена.
Фиготина посмотрела мне в глаза, потом перевела взгляд на Светлова, и я спохватился, представил его:
– Это Марат Алексеевич Светлов, мой близкий друг и начальник Третьего отдела МУРа. По указанию Брежнева мы вмеcте расследуем дело Мигуна.
Она еще раз посмотрела на него и на меня, помедлила в раздумье, потом сказала:
– Тогда закройте дверь поплотней, пожалуйста.
Светлов выполнил ее просьбу, после этого она спросила:
– А что именно вас интересует в почте Мигуна?
– Письмо некой Анны Финштейн из Израиля. Оно должно было поступить или перед самым Новым годом, или сразу после него.
Фиготина молча полезла в стол, вытащила папиросы «Беломор», закурила, окутав себя облачком дыма, прищурилась и, наконец, спросила:
– Игорь, как вы узнали об этом письме?
– Ну… – сказал я уклончиво. – Узнали…
– Что ж, – сказала она. – Значит, Бог есть все-таки! Это большой сюрприз!
– Инна Борисовна, – улыбнулся я, – мы пришли не от Бога, мы пришли от Брежнева. Поэтому некоторые подробности об этом письме нам не помешают.
– Хорошо, – сказала она. – Я бы к вам никогда не пришла, но если вы уже здесь… В регистрационных книгах вы ничего об этом письме не найдете. Но оно было. Вообще-то мы уже давно не придаем значения письмам из-за границы с угрозами Брежневу, Андропову или начальнику ОВИРа Зотову. Такие письма каждый день пачками приходят и, в основном, от евреев. Требуют выпустить их братьев, мужей, родителей. Угрожают убить. Даже дети пишут: «Брежнев, если ты не выпустишь моего папу, я тебя заколдую». Ну, и прочие глупости. Но письмо от этой Финштейн было особенное. Оно пришло сразу после Нового года, второго или третьего января. И это был какой-то крик души, мы его тут все читали, оно ходило по рукам. Она просила Мигуна выпустить из тюрьмы ее жениха, какого-то грузина, а в обмен предлагала какие-то магнитофонные пленки с записью домашних разговоров Брежнева. Ну, над этим, мы, конечно, посмеялись – чего только не выдумают эти сумасшедшие влюбленные еврейки! И Сухоруков хотел обычным порядком отправить это письмо в канцелярию Мигуна. И вдруг это письмо пропало. Сколько ни искали – нету. Ну, вы же знаете Сухорукова – старик разнервничался, кричал, устроил тут выяснение: кто последний держал это письмо в руках? И выяснил, что Ксана Аксенчук, младший цензор арабского отдела, племянница зампреда КГБ. Но она – ни в какую, говорит, что и не видела этого письма. Так это и забылось. Но 19-го умирает Мигун, и в тот же день Сухоруков получает приказ всю поступающую на имя Мигуна почту немедленно, не вскрывая, отправлять в Следственное управление КГБ. Потом появляются слухи, что Мигун не умер, а покончил с собой после разговора с Сусловым, а три дня назад, в пятницу, Сухорукову предлагают уйти на пенсию и вместо него начальником Отдела назначают – представьте себе, кого? – Ксану Аксенчук! Надеюсь, вам все ясно? Теперь она у нас начальник, а Сухоруков с инфарктом лежит в Боткинской больнице.

В зале кинотеатра «Россия» вспыхнул свет, фильм «Пираты XX века» закончился. Зрители – в основном, 12- и 14-летние подростки – ринулись к выходам из зала, но из 12 широких выходных дверей были открыты только три, да и то лишь на одну дверную створку – так, чтобы зрители могли выходить только по одному и, таким образом, майор Ожерельев смог снова найти Вету Петровну Мигун. Но он и не предполагал, на что способны 1200 подростков, только что посмотревших фильм «Пираты XX века», – в зале поднялся ужасающий свист, топот, подростки забарабанили в закрытые двери ногами и кулаками, а потом – подражая только что гулявшим по экрану пиратам – пошли «на штурм» дверей.
И напрасно взывало к этим подросткам радио, по которому администрация кинотеатра просила ребят успокоиться, под их напором уже гнулись закрытые дубовые двери и в толпе у этих дверей уже раздавались отчаянные крики полузадавленных малышей. Казалось, еще несколько секунд – и толпа, толпа малышей, вырвется из зала, сметая слабые милицейские кордоны.
Но Ожерельев спас положение. Он ворвался в кинопроекторскую будку с криком:
– Начинайте фильм! Начинайте фильм… вашу мать!
Испуганный