Красная площадь

язык, ни свою бабушку-еврейку! Я русский! У меня мать – русская! И я хочу быть русским!!
– Пожалуйста, никто тебе не запрещает. Ты можешь считать себя русским и любить Россию. Я тоже люблю Россию. Но зачем же быть антисемитом? Это далеко не национальная русская черта. У меня полно русских друзей, и никто из них не бьет меня за то, что я наполовину еврей.
– Будут бить, – сказал он. – Вот посмотришь! Зачем ты пришел? Познакомить меня с твоей очередной Ниночкой? Или ты хочешь предложить мне сделать обрезание?
Я молча смотрел ему в глаза. В них были затравленное мальчишеское остервенение и слезы.
– Хорошо, – сказал я; нагнувшись, поднял с земли облепленный снегом камень, протянул Антону. – Возьми и брось в меня. Я ведь жид. Ну! Смелей! Назови меня жидовской мордой. Что ты стесняешься?
Он повернулся и пошел от меня прочь. Я стоял, держа в протянутой руке камень, и смотрел ему вслед. Сын, СЫН уходил от меня по хрустящему под ногами московскому снегу.
– Антон!!! – крикнул я.
Он не оглянулся, только ускорил шаг.
Мне стало ясно, что эти сусловы, андроповы, щелоковы, маленины и красновы не только убили мою жену, они отняли у меня сына.
И пока они ломали его душу, я им прислуживал и продолжаю служить верой и правдой…
Я с силой запустил камень в какой-то сугроб. И первой мыслью было – оглушить себя стаканом водки.
На улице, за воротами школьного двора стояла машина Светлова. Когда я подошел к машине, Марат сказал:
– На тебе лица нет. Что случилось?
– В кабак! – ответил я. – В любой кабак поблизости!

Из рапорта следователя В. Пшеничного бригадиру следственной бригады И. Шамраеву:

…Медсестра районной поликлиники № 49 Дина Темногрудова показала при опросе, что 19 января с.г. примерно в 17 часов с минутами в филиал медсанчасти на станции метро «Арбатская», где она работает по совместительству, неким полковником милиции был доставлен молодой человек со сквозным пулевым ранением в правое бедро. Потерпевший потерял много крови и был слаб. Дежурный врач Левин сделал первичную обработку раны, а Д. Темногрудова наложила временную повязку, после чего потерпевший в сопровождении все того же полковника милиции отбыл, по их словам, в Институт скорой помощи имени Склифосовского, куда им выписал направление врач С. Левин.
На предъявленных Д. Темногрудовой фототаблицах свидетельница опознала потерпевшего в фотороботе-портрете, созданном по описанию несовершеннолетней свидетельницы Екатерины Ужович…

Видя, что никто ее не хватает и не арестовывает, Вета Петровна Мигун несколько успокоилась. Память о чекистских делах ее юности вернулась к ней и, не меняя ритма своего шага и никак не показывая, что она засекла эту слежку, Вета Петровна принялась рассуждать. О том, чтобы бежать, скрыться от агентов КГБ, не может быть и речи. Стоит ей уйти сейчас от слежки – это дело нехитрое, в свое время ее обучал этому сам Бородин, учитель Абеля и Рихарда Зорге, – как эти гэбэшники перекроют все аэропорты и вокзалы, и ей не сесть ни на самолет, ни в поезд…
Вета Петровна мысленно искала лазейку в системе, построению которой ее муж и она сама отдали всю жизнь. И она пришла к горькому выводу, что за эти десятилетия система была продумана и отработана без изъянов.
Оставалось лишь одно – повернуться и пойти им навстречу. Пусть берут, пусть арестуют – лишь бы кончилась эта истягивающая душу неизвестность.
И в эту минуту Вета Петровна вспомнила о Прокуратуре. Ведь это из Прокуратуры приходил к ней недавно следователь. Как его фамилия? Черт, она не помнила фамилию следователя, который по приказу Брежнева расследовал обстоятельства смерти ее мужа. И вообще, она, практически, выставила его из своей квартиры. Но сама-то Прокуратура где-то здесь, рядом, на Пушкинской улице. Только не выдавать волнение, только не менять ритма своих шагов,