Красная площадь

пленки спрятаны. Но письмо попало не к Мигуну, а к Пирожкову. Теперь КГБ охотится за этой невестой Мингадзе в Израиле, а Отдел разведки ищет эти пленки здесь. Я думаю, что Суслов мог требовать эти пленки у Мигуна во время их последнего разговора.
– Вы… нашли эти пленки? – произнес он, не открывая глаз, и почему-то перейдя со мной на «вы».
– Нет. Об их существовании я узнал только несколько часов назад.
Он открыл глаза и произнес жестко, быстро, на одном дыхании:
– Их надо найти! Они не должны попасть к Андропову! Нет!…
– Леонид Ильич, эти пленки уже три недели ищет весь аппарат Отдела разведки. Я им не конкурент, я не берусь за это.
– Эти пленки надо найти! – снова подался он ко мне всем телом. – Ты понял?!
В дверь обеспокоенно заглянул генерал Жаров, но Брежнев махнул ему рукой – мол, закрой дверь.
– Леонид Ильич, есть только один путь найти эти пленки раньше, чем их найдут КГБ и Отдел разведки. Он простой – отдать ей ее жениха.
Брежнев смотрел на меня, не мигая.
– Слушай, – произнес он наконец с хрипотцой. – Налей мне «боржом».
Я встал, открыл шкаф-холодильник, который был окружен книжными стеллажами с томами сочинений Л.И. Брежнева – «Малая Земля», «Возрождение», «По заводскому гудку», «Речи Л.И. Брежнева», изданные на всех языках советских национальных республик. Я налил старику «боржом», он отпил несколько глотков и отдал мне фужер. В красном полумраке кабинета котенок возился у стула – царапал деревянную ножку, но лапы соскальзывали с поверхности дерева. Брежнев перевел взгляд с котенка на меня, спросил: – Отдать? А иначе – никак?
– Иначе пробуют КГБ и Отдел разведки. И не исключено, что в любой момент они схватят на Западе эту Аню Финштейн и…
– Понятно. Но если они не могут найти эту Финштейн, как же ты ее найдешь?
Я коротко рассказал ему о втором письме Ани и изложил свой план:
– Я должен срочно встретиться с этой Аней в Западном Берлине, и в обмен на адрес этих пленок ей выпустят из Восточного Берлина ее жениха.
– А если она надует, скажет не тот адрес?
– Когда она назовет адрес, я прямо оттуда позвоню в Москву своим помощникам, и как только они найдут пленки и перезвонят мне, этот Мингадзе пройдет через Берлинскую стену на Запад. Только сделать все нужно быстро, срочно, пока ГБ не нашло эту Финштейн.
Брежнев откинулся в кресле-качалке и медленно закачался в нем, обдумывая. Потом спросил:
– Думаешь… она… поверит тебе?… А вдруг… мы… возьмем пленки… а жениха не выпустим?…
С минуту он разглядывал меня. Потом спросил:
– Ты женат?
– Разведен.
– Родители есть?
– Родителей уже нет в живых, Леонид Ильич.
– Так… Значит… разведен… родителей нет… а девушку твою убили… Где же… у нас гарантии… что ты не… сбежишь на Запад?
– У меня здесь сын, Леонид Ильич.
Собственно, это и был самый кульминационный момент нашего разговора. Здесь решалось все, что могло и должно было произойти потом.
– Сын?… Н-да… дети держат… не всех, правда… – он покачался в своем кресле-качалке и глянул за окно. Стрелки часов на Спасской башне приближались к шести. – Хорошо, ты будешь у нее заложником, а твой сын – у нас… Это хорошо. А где сидит ее жених, в какой тюрьме?
– Они его от меня прячут. Но если вы подпишете Указ Верховного Совета о его помиловании, я найду Мингадзе, не беспокойтесь. Достаточно прижать начальника ГУИТУ Богатырева…
Он сел в кресло за письменным столом, задумался, помолчал. Потом спросил:
– А другого пути, значит, нет?…
– Нет, – сказал я как можно тверже.
– И ты уверен, что тебе отдадут этого Мингадзе живым или тебя самого не прихлопнут за Красной стеной?
– Сейчас – нет. Сейчас ни ГБ, ни Отдел разведки не будут мне мешать. Они захотят переиграть меня на последнем этапе и отнять пленки. Но это уже продумано…
– Ну, на последнем этапе я их сам переиграю… Слушай, ты знаешь какой-нибудь свежий анекдот про меня?
– Про вас? – изобразил я удивление на лице.
– Ладно, только ты мне ваньку не валяй, про меня полно анекдотов ходит. Особенно про то, что я эдакий старичок блаженный, ниче уже не соображаю. Например, ты слыхал такой анекдот? Брежнев приходит на работу, а секретарь ему говорит: «Леонид Ильич, у вас один ботинок коричневый, а второй красный». – «Ну да, – отвечает Брежнев, – а у меня и дома остался один коричневый и один красный». Понял? Брежнев уже такой старый, что ничего не соображает, блаженный. И это замечательно! Это значит, что в глазах народа я ни в чем не виноват – ни в продовольственных трудностях, ни в афганских делах, ни в польских. А еще анекдот хочешь? На заседании ЦК Брежнев говорит: «Товарищи… Мы хотим… наградить товарища Черненко… орденом